Эшер останавливается перед церковью, ждёт крика, но не получает награды — крика нет. Он терпелив. Офелию не так-то легко сломать, но в конце концов она сломается.

Хотя ему больше по душе небесная панорама без луны, он откидывает голову и смотрит в бесконечность — и она его завораживает. Вселенная — кладбище. Её суровая истина — в совершенной черноте между мерцающими миллиардами далёких солнц, в темноте пустоты. На фоне моря черноты свет звёзд ничтожен и холоден; он был излучён так давно, что к тому времени, когда его видят на Земле, многие из тех солнц уже сотни тысяч лет как мертвы. Эшер может представить, как это будет прекрасно, когда, спустя бесчисленные тысячелетия после того, как погибнут последний мужчина и последняя женщина, погаснет и последняя звезда. Тогда вселенная станет холодной, без единой искры света, и всё, что останется от творений человечества, будет лежать неподвижно и мёрзло под большим тёмным небом.

Большое тёмное небо.

Иногда, когда он стоит здесь, на единственной улице Зиппоры, подняв взгляд к ночному своду, его охватывает восторг от неизбежного пришествия небытия. Звёзды вдохновляют нигилистов на более высокую цель, чем влюблённых.

20

Ковры навахо, керамика пуэбло, коллекция медных пепельниц в виде ковбойской шляпы, затейливо расписные мексиканские стулья, спальня, целиком обставленная антикварной мебелью из веточного плетения, диваны, укрытые яркими пледами Pendleton: всё это оставалось здесь при двух предыдущих владельцах, а Лиам О’Хара хотел жить среди этих вещей и прибавлять к ним новые. Для городского парня вроде Уайатта Райдера этот декор был несомненно тёплым и красивым — и всё же казался чуждым, почти потусторонним и навязчивым. Хватит, значит хватит.

Лиам О’Хара собирался удвоить площадь дома — с семи тысяч до четырнадцати тысяч квадратных футов — не потому, что нынешних комнат не хватало, чтобы развернуть весь спектр такого декора, а, возможно, потому, что у мультимиллиардеров всё обязательно должно становиться больше. Его увлечённость тем, что он называл стилем «Санта-Фе и настоящий Запад», была такова, что ему требовалась не дополнительная жилая площадь для отдыха в подобном месте, а пространство, чтобы разместить то, что он хотел собирать.

Ну да, человек пахал, построил процветающую компанию, дал работу тысячам, создал для других больше богатства, чем для себя, — значит, заслужил право распоряжаться своими деньгами как хочет. Уайатт завидовал ему не из-за состояния, а из-за семьи, с которой тот всем этим делился. Жена Лиама, Линдси, была красива, умна, тёплая, с отличным чувством юмора; дети, Лора и Тэвис, — живые, но воспитанные, сообразительные, но без наглости.

Сам Уайатт ещё не был женат. Он ещё ни разу не был помолвлен. Чёрт, у него ещё не было отношений с женщиной, которые не заканчивались бы глухими подозрениями, взаимными упрёками и сожалением. Его любовная жизнь была романтична примерно как соревнование по армрестлингу. Он достаточно трезво смотрел на себя, чтобы понимать: проблема в нём — не в женщинах, — но он не знал, как себя починить.

Проходя снова через большую, тускло освещённую гостиную и допивая вторую кружку кофе, он думал уже не о том, зачем приехал в «Шелест ив», а о Сандре Чан, адвокате, которая была его последней спутницей. Он по-настоящему дорожил ею — и всё же потерял. Вернее, сам прогнал, усомнившись в ней без причины и оскорбив недоверием.

Если бы в гостиной не было стены из девятифутовых окон, мысли о Сандре Чан, возможно, настолько отвлекли бы его, что он не заметил бы жутковатого свечения на лужайке перед домом. В этой сельской безбрежности единственным заметным ночным светом обычно бывает либо рукотворный, либо лунный — но ни тот ни другой не объяснял того, что происходило за верандой. Сияние было рассеянным, мягким облаком желтоватого света, которое, казалось, и лениво клубится, и пульсирует, двигаясь туда-сюда в пяти-шести футах над газоном. Уайатт стоял и смотрел на него минуту или дольше, пытаясь понять, что это, но ему нужно было рассмотреть поближе.

Когда он вышел на веранду, августовская ночь оказалась мягкой, даже чуть тёплой для Монтаны. Как и днём, над землёй лежала неподвижность: всякий след ветра был будто заперт в своде дальних гор.

Ступив на траву, он понял, что за явление плавает перед ним, — работа природы, которая выглядела на удивление неестественно. Облако было роем из сотен светлячков — возможно, тысячи и больше; их мягкие брюшки пульсировали, светились изнутри, каждый — крошечная лампочка, но вместе они давали света столько, что при нём можно было бы читать.

Светлячков он видел и раньше — чаще всего в юности, в летние вечера в пригороде. Но тогда насекомых было куда меньше: каждый огонёк обозначал одиночный маяк, идущий по своему маршруту.