Маленькая Джоанна побежала дальше одна — из высокой травы, через недавно скошенный газон, к группе яблонь, в самом центре которой на скамейке сидела маленькая ссутулившаяся фигурка. Хотя она бежала и бежала, когда она устроилась рядом с мальчиком, дыхание у неё не сбилось. Ей было восемь, ему — одиннадцать. Он сидел, отвернувшись от неё, когда она сказала: Ты потрясающий, Джимми! Ты лучший тайный друг, какой только может быть у девочки. Тогда он повернулся к ней — рот у него был почти в полтора раза шире, чем должен, и полон кривых зубов. Один глаз — голубой и ясный, другой — тёмный, налитый кровью. Голова большая, перекошенная — как могла бы исказиться и её собственная, вздумай она глянуть на себя в кривом зеркале в комнате смеха. Этот мальчик, которого считали неспособным к речи, этот мальчик, который за всю свою жизнь не произнёс ни слова и сообщал окружающим о своих желаниях и нуждах хрипами и обломками звуков, заговорил — грубым, сиплым голосом: «Я в тёмном месте. Я заблудился. Ужасное большое тёмное небо. Я опасен для себя и для других. Только ты можешь мне помочь, Джоджо. Пожалуйста, приди и помоги мне». Она ещё не успела ответить, а он уже посмотрел мимо неё — туда, к далёкому озеру. Если кому-то и без того могло показаться, что его лицо внушает страх, то ужас, который вдруг стиснул его, дёрнул и перекроил жалкие черты так, что они стали похожи на гоблинскую маску. Когда Джоанна тоже посмотрела на озеро, она увидела: к ним идёт мама — волосы мокрые, прямыми прядями, одежда насквозь промокла, словно она поднялась из глубокой воды. Лицо у мамы было серым и распухшим, а глаза — молочными. Джоанне было всего восемь — на год меньше, чем было тогда, когда мама утонула. Это не имело смысла. Как мама могла утонуть на год раньше своей смерти? И всё же она шла — уже почти к яблоням, тянула к дочери одну руку, уже среди деревьев. Джимми Два Глаза сказал: «Беги, Джоджо. Беги!» Джоанна вскочила со скамейки, но не знала, к какому убежищу бежать — и вообще, бежать ли. Утонула мама или нет, это была её мама, которая всегда любила её. «БЕГИ, БЕГИ, БЕГИ, ДЖОДЖО!» За садом показался Aviator, и Джоджо рванула к внедорожнику. Задняя дверь распахнулась сама, когда она подбежала. Она влезла внутрь. Дверь захлопнулась. Мамино мёртвое лицо нависло за стеклом, и женщина забарабанила по нему обеими кулаками. Неизвестный водитель — кто бы он ни был — прибавил газу, уносясь оттуда через акры газона, мимо дрожащих ив, к дому; и именно тогда Джоанна поняла, что на заднем сиденье она не одна. Каким-то образом труп, от которого она только что умчалась, теперь сидел рядом с ней. Глаза белые, как варёные яйца, серое лицо в оспинках, бледные губы, изъеденные рыбой, зубы, испачканные какой-то грязью… Мама улыбнулась…

…Джоанна ахнула и выронила две пластиковые бутылочки с косметикой для ухода, которые собиралась положить в косметичку. Бутылочки с грохотом ударились о пол и покатились прочь, и она поняла: она стоит в ванной, в пижаме. В зеркале она увидела за собой открытую дверь. Она почти ждала, что мама выйдет за ней из сна, но в дверном проёме никто не появился.

Озадаченная, глядя на содержимое раскрытой косметички — тушь, кисточки, ватные палочки и прочее, — она медленно осознала: в какой-то момент она встала с постели и, всё ещё видя сон на ходу, начала собираться. Чемоданы. Во сне пара чемоданов стояла у оленьей тропы, когда она бежала следом за самцом и ланью.

У неё закружилась голова, и она прислонилась к туалетному столику, пока краткий приступ дезориентации не прошёл.

В спальне чемоданы на колёсиках стояли у кресла. Выдвижные ручки были вытянуты на всю длину и зафиксированы. Она наклонила один чемодан на колёса и потянула — ровно настолько, чтобы убедиться: он тяжёлый, набит до отказа.

Джоанна не помнила, чтобы собиралась в дорогу. Она никогда раньше не лунатила и не переживала никакого фугоподобного состояния. Она не могла понять, как могла упаковать вещи, оставаясь внутри сна. И всё же теперь она начала вспоминать, как выбирала одежду и аккуратно складывала её так, чтобы она уложилась в чемоданы.

Как во сне, сердце у неё колотилось вдвое быстрее. И теперь, наяву, оно не замедлялось. Ужас от того, что она не вполне владела собой, пугал её не меньше, чем призрак утонувшей матери.

Часы у кровати показывали 12:32 ночи. Она проспала всего несколько часов.

Подходя к телевизору, она ощущала, как пульс гулко бьётся в горле и в висках. Экран заливал комнату мягким пепельным светом — таким же, какой, как ей казалось, она видела в те ночи, когда наполовину просыпалась от сна, но её быстро утягивало обратно. Прежде этот бледный отблеск казался ей светом пустого канала, но, выходит, дело было не в нём. Ни малейшая крупинка помех не портила ровное серое свечение, и в индикаторе канала не горела ни одна цифра.

Ей казалось… за ней наблюдают.

Крепло убеждение: во сне ею манипулировали — с помощью какой-то технологии или сущности, — непостижимой для неё. Если сны последних недель и поднимались из неизмеримых глубин её подсознания, то их, по крайней мере отчасти, формировала и подкрашивала какая-то странная сила, отдельная от неё самой. Эти сны были таким же призывом к ранчо «Шелест ив», как и телефонные звонки неизвестной женщины, и самозаводившиеся машины.

В молодости путь её жизни меняли трагедии, утрата любви. Возможно, именно из-за этих потерь, повзрослев, Джоанна часто выбирала одиночество — одинокую жизнь — вместо радостей близости; и в этом был свой плюс: одиночество заставляло быть самостоятельной. Она решала проблемы без колебаний. У одиночества были и другие преимущества: оно давало время на саморефлексию и на работу воображения — а для романистки это всегда ценно. Долгие одинокие ночи также помогали осознать: мир пронизан тайнами и плавает в море скрытого смысла так же верно, как вращается вокруг солнца. Она верила: нужно искать истину вещей, а не жить в сладости невежества, — и ещё никогда её не испытывала загадка столь тёмная и непостижимая, как эта.

Если бы хоть что-то в её жизни до сих пор заметно отличалось от того, чем жизнь была на самом деле, она могла бы выдернуть вилку телевизора из розетки и солгать себе о случившемся, могла бы мумифицировать память в бинтах отрицания. Или могла бы записаться к врачу, чтобы проверить, не опухоль ли мозга; могла бы даже обратиться к психиатру.

Но, будучи тем, кто она есть, она не стала — не могла — выдернуть вилку. Она подошла ближе к телевизору и коснулась этого прямоугольного электронного глаза. Хотя сердце всё ещё работало с надрывом и её трясло, она потребовала:

— Кто вы? Что вы такое?

Качество света не изменилось, и совершенная тишина телевизора не нарушилась.

Она подождала — но недолго.

Снова оказавшись в ванной, Джоанна подняла две упавшие бутылочки с косметикой для ухода и убрала их в косметичку. Закрыла крышку и защёлкнула застёжки.

Поставив косметичку рядом с чемоданами на колёсиках, что стояли у кресла, она быстро приняла душ и оделась. Забронировала ранний рейс в Денвер и стыковочный рейс в Биллингс, штат Монтана.