Он открыл банку деликатесного чили — на филе-миньоне, густого и острого, — которую нашёл в кладовой. Разогрел в духовке и вычерпывал ложкой прямо из ёмкости, обходя дом. Потом съел консервированные персики, а когда они закончились, снова и снова бродил по комнатам и коридорам, попивая кофе.

Он не искал ничего конкретного — просто прислушивался к дому, привыкал к нему. Настоящая работа начнётся утром.

При таком приглушённом освещении он видел и интерьер, и кое-что из ночи за большими окнами. Залей он весь дом светом — и почувствовал бы себя слепым перед любой угрозой снаружи. Хотя он не верил, что опасность нависла немедленно, суровый опыт научил его действовать так, словно она есть всегда.

К тому же его слегка пробирало — не столько из-за дома, сколько из-за земли вокруг. При всей зелёной, сочной роскоши этих тысяч акров он вряд ли чувствовал бы себя более оторванным от мира, окажись он вдруг перенесённым в бесплодный кратер на Луне.

Уайатт Райдер, тридцати девяти лет, восемнадцать из которых он был частным детективом, родился и вырос в городе. Мошенники — вроде его вороватых родителей — предпочитали жить в мегаполисах не только потому, что там больше рыбы, которую можно подсечь на крючок, но и потому, что миллионы образованных горожан заглатывали наживку быстрее, чем провинциальные жертвы. Расхожее представление о том, будто жители больших городов поголовно искушённые и битые, опровергалось бесчисленными исследованиями: в городах более высокий процент людей, чем в сельской местности, страдает не только депрессией и психозами, но и живёт с подспудной, тлеющей паранойей, из-за которой легче верит в теории заговора. В выражении «обезумевшая толпа» была доля правды. Умелые аферисты быстро научались пользоваться этой паранойей «мы против них»: они выставляли себя врагами того заговора или той части общества, которую их несчастные жертвы в данный момент больше всего боялись и ненавидели, и ловко завоёвывали доверие тех, кого собирались обчистить.

Поэтому частному детективу, которому нужно зарабатывать на жизнь, но который при этом хочет валить мошенников и прохиндеев, куда труднее оплачивать счета и получать удовлетворение от работы, если он откроет контору в Мейберри, а не в Манхэттене. В случае Уайатта его Манхэттеном был Сиэтл, хотя дела нередко уводили его далеко от «Изумрудного города».

Ему хотелось никогда не забираться дальше от стеклянно-стальных башен и шумных бетонных проспектов, кишащих людьми, чем ранчо «Шелест ив». Раньше, после того как Вэнс Поттер уехал и звук его пикапа окончательно растаял, тишина этой кажущейся бесконечной земли — по опыту Уайатта — была настолько неестественной, что к нему подкралось ощущение чего-то странного, сродни тому, которое Поттер описывал как свою порой возникающую реакцию на это место. Уайатт был наименее суеверным из людей — не настолько впечатлительным, чтобы слова Поттера могли его расшатать. И всё же, стоя в красном закате, на исходе света, он почувствовал, что за ним наблюдают. Более того, это ощущение было таким сильным, что, оглядывая двор и ближайшие к нему ивы, он вдруг подпал под нелепую уверенность: тот, кто смотрит на него, не прячется вдалеке с биноклем, а находится совсем рядом — в нескольких ярдах, а может, и на расстоянии вытянутой руки, реальный, но каким-то образом невидимый.

Тревожило его скорее то, что воображение разгулялось, чем то, что могло таиться там, в гаснущих сумерках, — и он вернулся в дом. В знак презрения к беспочвенным страхам он не запер парадную дверь. Позже, уже после наступления ночи, когда он ел, обходя жилище, он, проходя мимо, задвинул засов — без всяких демонстраций, почти не отдавая себе в этом отчёта.

Он всё ещё бродил по комнатам, разглядывал их, согретый второй кружкой кофе, когда присутствие, которое он ощущал раньше, обнаружило себя — правда, в форме, совершенно для него непостижимой.

19

Как сказано в историческом манифесте Эшера Оптайма, заброшенная Зиппора служит свидетельством преходящей природы человечества, подтверждением истины о том, что гибель вида прописана в его генах. Это не город-призрак, как хотелось бы романтикам. Это руины — всё, что осталось от надежд самовлюблённых мужчин и женщин, которые умерли и исчезли так, словно их никогда не было. Разваливающийся городок не может быть обиталищем призраков, потому что здесь нет ни привидений, ни духов, которые пережили бы тех, кто жил и умер здесь.

Каждый вечер, прежде чем лечь спать в полночь, Эшер проходит по улице, где — когда есть луна, как сейчас, — тончайшая пыль под ногами серебрится в лунном сиянии, и это вполне подходит дороге, ведущей его к великой судьбе. В этом тусклом отражении солнца — звезды-покровительницы Земли, что пылает по другую сторону планеты, — обветшалые здания кажутся единственными призрачными присутствиями: бледными силуэтами, которые художник процарапал в чёрной туши, покрывающей белую глину на листе скрэтчборда.