Для Вектора, Бошварка и прочих эта женщина важна из-за того, что ей известно, из-за тайны, которая, если всплывёт наружу, может их погубить, какой бы она ни была. Однако то, что при всей мощи и беспринципности их союза, направленного против неё, она до сих пор жива и на свободе, подсказывает Сэму Крокетту: тайна, которую она раскрыла, — ещё не самое главное в ней. Здесь действует нечто большее. Какая-то сила или особое качество, которым она обладает и которое эти люди ненавидят, но вместе с тем боятся.

Поднимаясь к деревьям, среди которых исчезла Вида, Сэм почему-то вспоминает случай восемнадцатилетней давности — гадалку, с которой он расплатился фотографиями отца, снимками, утратившими для него всякую ценность.

Стол многих цветов, огоньки свечей, три фигуры света, пульсирующие на стене, пронзительный взгляд женщины…

— Я стану таким, как он?

— Как твой отец?

— Ага.

— В каком смысле — таким, как он?

— Я тоже буду предавать людей?

— Нет. Только не ты. Никогда.

Хотя луг поднимается к ещё более плотным рядам деревьев, где-то впереди земля уходит вниз, в долину, которая всегда всего лишь за следующим холмом, — в долину смертной тени.

56

Становление

Тесно сбившиеся вечнозелёные деревья, воздух, густо пропитанный хвоей, тропа почти вся в тени, утренний свет, раскалывающийся в ветвях на осколки, скользкая от мёртвых игл дорожка, хрупкие чешуйки опавших шишек, крошащиеся у неё под ногами. После стрельбы Вида слышит только собственное тяжёлое дыхание и стук сердца. И хотя лес покрывает тысячи квадратных миль гор и долин, вокруг этого мгновения смыкается странная клаустрофобия, а издаваемые ею звуки отдаются гулко, словно она бежит из ниоткуда в никуда по беговой дорожке внутри бочки или комнаты с металлическими стенами.

Она в хорошей форме, но бег вверх по извилистой тропе, даже всего с пятнадцатью фунтами за плечами, доведёт её до полного телесного истощения раньше, чем ей хочется об этом думать. Во что бы то ни стало она должна сохранять собранность и ясность мысли. Четвероногие следопыты идут по её следу быстро. Люди с ружьями жаждут убийства ещё сильнее, чем она предполагала. В этом отчаянном подъёме она дышит ртом; хвойный аромат так силён, что это уже не просто запах, а ещё и терпкий вкус — то лекарственный, то как от моющих средств, — он вязнет у неё в горле и, кажется, делает дыхание ещё труднее.

Она тревожится из-за собак — что их могли натаскать делать с ней и насколько точно они будут держаться своей выучки, — но тревожится и за собак. Лупо настроен на неё так, как она не в силах до конца понять и что, возможно, не смог бы постичь никто, кроме давней гадалки. Если он почувствует, что Вида в опасности, и явится со своей стаей, что может случиться, когда встретятся собаки и волки? Они принадлежат к одному роду, но не к одному виду: первые одомашнены, вторые дики. Когда ей было всего десять лет, ей сказали, что она — защитница Природы и всех её созданий. Годами это великое дело жизни казалось слишком непосильным для молодой женщины из гор, старательницы на россыпном прииске и книжницы со склонностью к уединению, лишь немного не доходящей до отшельничества. Однако день за днём после смерти Хосе, час за часом с тех пор, как Нэш Дикон впервые появился у её двери, Вида всё глубже пробуждается к истине о себе самой, к возможности страшной и вместе с тем волнующей миссии, которую происходящее, кажется, лишь подтверждает, — к судьбе, сходной с той, что провидица предрекла восемнадцать лет назад. Если есть хоть шанс, что на неё и впрямь возложена такая торжественная и почти магическая ответственность, она ни в коем случае не должна допустить, чтобы собаки и волки схватились между собой или пострадали от жестоких мужчин, идущих за ней.

Она думает: Сжалься над теми, кто любит и разлучён, над одинокими, над скорбящими, над боящимися, над всеми маленькими зверьками, которые проживают свою жизнь как добыча, но сжалься также и над животными, которые вынуждены убивать, чтобы выжить в этом падшем мире.

У Виды нет подобного долга — жалеть и защищать всех людей, а только тех, кто невинен, как невинны животные, кто смирен, как смиренны малые дети, кто добр. Она не верит, что среди мужчин, идущих по её следу, есть хоть один невинный, смиренный или добрый, но, если такой всё же найдётся, она верит, что узнает его — и сможет пощадить.

Если у неё и есть магическое предназначение, то магических сил для его исполнения у неё нет. Склон делается круче, а участок тропы под ногами ненадёжен, и ей приходится перейти с бега на быстрый шаг. Дыхание у неё горячее, она вся покрылась потом. Мышцы живота подрагивают. Икры болят.

Когда усилие ослабевает, она начинает слышать не только грохот собственного сердца и рваные выдохи. Новый звук сперва напоминает далёкий лязг, тревожно похожий на пулемётную очередь.