— Только не мне. Когда ты говоришь со мной, ты собираешься солгать, но стоит тебе открыть рот, как из тебя выливается одна только правда, сколько бы ты ни пытался её скрыть. Так было у меня дома. Несколько раз. И сейчас только что было снова.
Он пожал плечами.
— Верь во что хочешь.
— Я буду верить в то, что знаю. Я ждала твоего появления восемнадцать лет.
— Восемнадцать лет назад, — говорит он, — мне было бы двенадцать.
— А мне десять.
— Ты вообще не знала о моём существовании восемнадцать лет назад.
— Я не знала, что это будешь именно ты. Я только знала, что это будет человек, который никогда не сможет мне солгать, и что вместе мы совершим великие дела.
— Что это значит — «совершим великие дела»?
— Не знаю. Так сказала гадалка. Наверное, узнаем.
— Какая гадалка?
— Она жила в доме меньше чем в миле отсюда. Я заплатила ей пятифунтовым бруском сыра. Бесплатного сыра от федерального правительства.
— Сыром?
— Это было символично.
— В каком смысле?
— Это было то, что я ценила меньше всего, а моя мать — больше всего.
— Твоя мать ценила сыр превыше всего на свете?
— Она ценила всё бесплатное, всё, что можно урвать даром. Мама была зависима и от пособий, и от мошенничества с системой ничуть не меньше, чем от сигарет, выпивки, травки, картофельных чипсов с халапеньо, шоколадно-арахисового мороженого и скользких мужиков — среди прочего.
— И почему десятилетняя девочка идёт к гадалке?
— Искала выход.
— Выход откуда?
— Из тупиковой жизни. Провидица сказала мне открыть собственное дело.
— Провидица?
— Гадалка.
— В десять лет она велела тебе открывать своё дело?
— Я взялась за уборку домов. Я дьявольски хорошо убираю.
— В десять лет?
— Даже раньше. Я люблю чистоту. Терпеть не могу грязь. За полгода у меня было уже четыре клиента, четыре дома. В двенадцать я добавила к этому работу швеи.
— А школа?
— Школа есть школа. Мне там нравилось. Но работа лучше. В шестнадцать я получила лицензию косметолога. В двадцать открыла собственный салон с четырьмя сотрудниками. Самый популярный во всём округе. Мне нравится быть занятой.
— Как десятилетняя девочка понимает, что живёт в тупике?
Венди склоняет голову набок и смотрит на него то ли с насмешкой, то ли с жалостью — он не может разобрать.
— А как тридцатилетний мужчина не понимает, что живёт в тупике?
— Я? Эй, я иду вперёд.
— Назад. На полной скорости.
— Я и так уже богат.
— Тебе никогда не стать достаточно богатым.
— По любым меркам я — человек успешный.
— Только не по той мерке, которая важнее всего.
— Да? И что же это за мерка?
— Счастье. Ты считаешь себя счастливым?
— Безусловно.
— Тогда ты просто не знаешь, что такое счастье. Ты живёшь в непрерывном отчаянии. Оно всё время сидит у тебя в голове.
— Что сидит?
— Мысль о том, что, когда Терренс Бошварк сядет в тюрьму, туда же сядешь и ты.
— Он слишком богат и слишком умён, чтобы угодить в тюрьму. Когда ему нужно сделать что-то вне закона, он отгораживается таким количеством слоёв правдоподобного отрицания, что ничего нельзя доказать.
— И ты этим восхищаешься?
— Может, и не восхищаюсь. Но уважаю.
— Это даже хуже, чем восхищаться. Работы у меня с тобой будет много.
— Какой ещё работы?
— Исправлять тебя.
— Ничего ты во мне исправлять не будешь.
— Я не в том смысле, как кастрируют собаку.
— Ещё бы, чёрт возьми.
— Не богохульствуй. Думаю, братьев я дьяволу всё-таки проиграла, но тебя не отдам.
55
В компании чудовищ
Собаки идут по следу, послушные сдерживающему их поводку, хотя Сэм едва за ними поспевает. Шерлок, Уимзи и Марпл тонко поскуливают, тяжело дышат и рычат, но не лают. Их возбуждение передаётся и Сэму, пока он, спотыкаясь и шатаясь, взбирается по оленьей тропе, изо всех сил удерживая свою тройку. Он в той же мере часть стаи, в какой и её хозяин, и его несёт вперёд азарт охоты. Следом, надрываясь, тащатся Вектор и Тротт; привыкшие к куда более неторопливым прогулкам, оба уже хрипло дышат, особенно Тротт с рюкзаком за спиной, и один или другой, когда хватает дыхания, бормочет ругательства. Они вырываются из нижнего леса на широкий покатый луг, где женщина уже почти достигла вершины склона и направляется к верхнему лесу.