Вместо обряда благословения я мог бы использовать ритуал жертвоприношения — запретный ритуал жертвоприношения, в котором элементальный компонент крови подразумевает не каплю моей собственной, которую я обычно использую, а кровь кого-то другого.

И не просто каплю.

Жертвоприношение требует смерти.

Если бы я пошел на это, ритуал усилил бы мой элликсен до невообразимых уровней, что позволило бы мне поддерживать связь с Орионом достаточно долго, чтобы уничтожить обелиски.

Сама мысль об этом предосудительна. Жертвенная магия запрещена не просто так: использовать её — значит оставить шрам на самой своей душе.

И всё же…

Я не могу перестать думать о том, как это решило бы все проблемы.

Я поделился своими мыслями с магистратом Гаррином, полностью ожидая, что он выставит меня с острова. Я не учел, насколько сильно он и многие другие жители жаждут большего количества магии — того, о чем они даже не подозревали, пока я не стал их Жрецом. Они изменились с тех пор, как я начал проводить здесь свои ритуалы. Они эволюционировали. Точно так же, как и я.

Гаррин поддерживает мой план, как и мои преданные последователи, хотя, разумеется, я рассказал им не всё. Детали не имеют значения; все они страдают от того же ненасытного голода, что поработил и меня, — он толкает нас на поступки, которыми мы, возможно, и не гордимся, но принимаем как нечто необходимое. Мы сделаем всё, что потребуется, невзирая на цену.

«Ради всеобщего блага», — сказал Гаррин, когда я объяснил ему наедине, чего требует жертвоприношение. Его глаза были более безумными и маниакальными, чем в те дни, когда я только прибыл сюда. Это было похоже на то, как если бы я смотрел в зеркало: магия Потока оставила свой след на нас обоих. На всех нас.

«Мы возьмем кого-нибудь без семьи и личных привязанностей и обставим всё как несчастный случай, — добавил он. — Никто никогда не узнает правды, а если и узнает — всё равно будут благодарить нас, когда начнут пожинать плоды».

Пожинать.

Именно этим мы и будем заниматься.

Потому что, как только жертвоприношение Ориона будет завершено, а обелиски — уничтожены, Поток Святости обретет свободу, и мы будем черпать из него силу.

Это именно то, чего он хочет, я уверен. Он жаждет освобождения, и единственный способ гарантировать, что он останется свободным — это дать мне и моим «мелководьям» доступ к его магии, дать нам возможность выкачивать его магию, которую мы затем используем, чтобы помешать магам-фабрикаторам восстановить обелиски. Того количества элликсена, что окажется у нас в руках, будет более чем достаточно, чтобы подавить их.

По крайней мере, в теории.

Раньше я никогда не направлял ничего, кроме небесных тел. В юности, из любопытства, как и многие, я пробовал, но на материке это невозможно. Полагаю, дело в охранных чарах вокруг двух Потоков Святости: они экранируют весь элликсен, вытекающий в естественный мир, поэтому логично, что они также препятствуют его выкачиванию. Именно поэтому небесная магия так уникальна: мы черпаем силу из космоса, далеко за пределами досягаемости охранных чар Потоков.

Но здесь, на Элвердине… мы тоже находимся вне пределов досягаемости этих чар. До того, как были построены обелиски, я не думал — или не осмеливался — пробовать это, но я уверен: как только сила Потока Святости снова хлынет наружу, я смогу выкачивать её и даровать своим «мелководьям», точно так же, как делаю это со своими небесными ритуалами. Эта магия станет даром, наградой за его освобождение, за его защиту. Взамен я и мои «мелководья» станем достаточно сильны, чтобы противостоять всем остальным магам — и показать им, у кого здесь настоящая власть.

Магия Потока больше никогда не будет подавлена. Я позабочусь об этом.

Маги придут в ярость, но мне плевать на их истерики. Однако Тефрин…

Она поймет, когда я ей объясню. Она любит меня. Она простит меня. Она примет то, почему я должен был это сделать. Почему у меня не было выбора.

А что касается Зеранты…

Она беспокоится обо мне. Говорит, что с нашей связью что-то не так, что со мной что-то не так.

Она преувеличивает.

С нашей связью всё в порядке, а я никогда не чувствовал себя лучше.

Но скоро буду чувствовать себя ещё лучше.

Скоро я стану неудержимым.

Ради всеобщего блага, как сказал Гаррин.

Я сделаю это для него, для них, для своих «мелководий».

И я сделаю это для себя.

26

Весь воздух разом покинул легкие Вири, когда она впервые за семь лет увидела своего брата.

Брэдан Солейс перестал быть тем четырнадцатилетним мальчишкой; теперь перед ней стоял молодой человек, который выглядел так, будто пробивался через Туманный лес с боем. Его лицо было в грязи и царапинах, зеленый плащ изорван и запятнан, каштановые волосы спутаны ветром. Но именно черные вены, проступающие на его руках, и знакомые бледно-голубые глаза — глаза их отца — заставили Вири почувствовать, словно её ударили в живот.