Елена проснулась и машинально потянулась к другой половине кровати — холодной и пустой.

Точно.

Петер уехал. Снова улетел с Дино в Грецию.

Со вздохом она перекатилась на спину, не открывая глаз, и натянула подушку до половины на лицо — солнце било в комнату через распахнутое окно.

Угнетало не только отсутствие Петера. Она всё ещё ждала, что Уоллес толкнёт мордой дверь спальни, подойдёт тихими мягкими лапами, ткнётся носом, стянет одеяло и лизнёт её в щёку.

Хотя этого больше никогда не случится.

И всё-таки она свесила руку с кровати — в надежде ощутить на полу рядом тёплый меховой комок.

Разумеется, ничего.

Даже запах Уоллес уже выветрился.

— Привыкай, — пробормотала она.

Другого выбора всё равно нет.

Встав и приготовив завтрак, она сидела в халате на узкой террасе. Перед ней стояли чашка кофе и ломоть чёрного хлеба с пастой из авокадо, лососем и яйцом. Вид на таунхаусы соседних участков, конечно, не шёл ни в какое сравнение с террасой баденской виллы Бальтазара Грабовски, но по крайней мере сентябрьское утро выдалось солнечным.

Газету, вытащенную из почтового ящика, Елена проигнорировала. Вместо неё на столе лежали все материалы детектива Вейланда и комиссара Айхфельнер — придавленные тарелкой, чашкой, кувшином с водой и гостевой пепельницей, чтобы не разлетелись. Нужно было как следует вникнуть в дело Нины Грабовски. Вчера ночью она, правда, пролистала несколько документов крипо, но заснула на диване в гостиной, а среди ночи перебралась в кровать.

Между тем один из соседей завёл бензиновую газонокосилку, второй с плеском откачивал насосом бассейн, третий мыл тротуар «Кёрхером» — и она пыталась сосредоточиться, несмотря на шум. Где-то играло радио — десятичасовые новости. Звонили церковные колокола.

Четверг, первая половина дня. Неужели никто из соседей не ходит на работу?

Она углубилась в протокол вскрытия.

Причиной смерти Нины стал сильный удар затылком об острый угол нижнего кухонного шкафа в доме Томаса Данненберга. Лёгкое вагинальное кровотечение врачи обнаружили лишь при осмотре тела. Помимо разрыва слизистой влагалища диаметром семь миллиметров выявили ещё два зияющих разрыва, направленных вглубь вагинального канала, с размозжённой и обильно кровоподтёчной мышечной тканью.

Елена рассматривала цветные снимки зонда, и низ живота непроизвольно сжимался.

При посмертной компьютерной томографии обнаружились дополнительные левосторонние и правосторонние разрывы, причинённые отвёрткой. К ним тоже прилагались фотографии.

Острый угол кухонной тумбы и вбитая во влагалище отвёртка.

Она коротко, глубоко вдохнула и перевела взгляд на полупустую собачью миску на террасе.

— Знаешь, старушка… — пробормотала она, — …все эти подробности мог знать только убийца.

Затем перешла к последней странице протокола, и тут стало ясно, почему кровотечение не могло быть менструальным.

Нина была на третьем месяце беременности.

Прокуратура, очевидно желая подстраховаться, назначила генетическую экспертизу — не мог ли старый Грабовски обрюхатить собственную внучку.

Нет. Исключено.

А вот тест на отцовство обвиняемого Данненберга, проведённый несколькими днями позже, дал стопроцентный результат: отец ребёнка — он.

Ещё и это.

Он изнасиловал её тремя месяцами раньше? Если да — почему в день гибели она оказалась у него дома? Хотела сказать, что ребёнок от него? Шантажировать? Потребовать денег на аборт?

— К сожалению, подобные домыслы ни к чему не ведут, — пробормотала она наконец.

В конечном счёте только полицейские протоколы допросов или стенограммы заседания могли прояснить, почему Нина в ту ночь находилась в доме Данненберга. А поскольку речь шла исключительно о его показаниях, полагаться на них не приходилось.

Кто знает, говорил ли он правду.

Елена нашла протокол перекрёстного допроса, который вела прокурор, и приподняла бровь.

Только вчера она обсуждала с Петером эту прокуроршу — её крестница сейчас числилась пропавшей в Греции.

Доктор Ютта Мильц-Брандтнер.

Елена сталкивалась с ней в зале суда дважды. Сейчас той было за шестьдесят, но уже тогда, на процессе Данненберга, она считалась лучшим оружием в команде старшего прокурора Островски. В профессиональных кругах её звали Мильцбранд — потому что была такой же коварной, едкой и ядовитой, как сибирская язва.

То, что Данненберга всё-таки оправдали, граничило с чудом.

У Мильц-Брандтнер выдался неудачный день — на допросе или во время заключительной речи?

Елена сходила на кухню за свежим кофе, вернулась, сдвинула два стула и погрузилась в стенограмму.