В полумиле слева от нас, на поднятой над местностью межштатной, огни машин ISA на блокпосту и фар автомобилистов, выстроившихся на проверку, мерцали сквозь завесу дождя — тусклые и багроватые, как зловещие костры культа, сжигающего живьём жертвы, которых требуют их боги. Далёкое сияние никак не освещало наш путь. Напряжённая тишина в Explorer плохо сочеталась с тем, какой верой — по крайней мере на вид — все, кроме меня, одобрили надежду на психический магнетизм.

Что до меня, я не чувствовал ничего — меня не тянуло ни влево, ни вправо, ни вперёд. Бриджет бормотала себе под нос, и я вспомнил, как она говорила: уверенность повышает эффективность и точность психического магнетизма.

— Может… может… ладно… вправо… чуть-чуть… не слишком…

Очевидно, сосредоточена была она — а я уж точно нет. Раньше, сидя за рулём и ища что-то, она себе под нос не бормотала; я списал это на напряжение необычных обстоятельств.

Вдруг она вскрикнула и резко дёрнула руль влево. Уинстон залаял так громко, что я дёрнулся вперёд, вжимаясь в ремни. Перед нами — на безумной скорости — пересёк курс автомобиль без ходовых огней. Он прошёл так близко — футах в шести, не больше, — что я успел разглядеть кое-какие детали: в полтора раза больше нашего внедорожника, задранный на колёсах с протектором глубиной как у тракторных, вездеходный транспорт с чем-то вроде гребёнки прожекторов на крыше, над лобовым стеклом. У меня было отчётливое ощущение, что это военная машина, и я понял: это часть поисковой группы ISA — они засели здесь на случай, если мы попробуем обойти блокпост по пустыне.

Я ожидал, что прожекторы вспыхнут и повернутся к нам, но этого не случилось.

Бриджет выровняла курс, снова идя параллельно межштатной, и вдавила педаль газа.

В боковое окно я едва видел слабый намёк на то, как транспорт разворачивается хвостом — как акула в мутной воде, проскочившая добычу и заходящая на смертельный укус.

Мы неслись по меловой земле; редкие кочки шалфея хлестали борта Explorer, а их жёсткие веточки визжали, как ногти, карающие краску.

— Он идёт за нами, — сказала Бриджет; это было скорее чувство, чем вывод из того, что она могла видеть.

— Почему он не прижмёт нас этими прожекторами? — спросил я, готовясь к удару о каменную гряду или к провалу в арройо.

С заднего сиденья Спарки и Пантея — один, опираясь на боевой опыт, другая — на то, что видела, — ответили одинаковыми тремя словами; Уинстон тонко заскулил, соглашаясь.

— Очки ночного видения.

Вы уже, наверное, поняли: сатори — не про меня; у меня не бывает мгновений, когда я в одну секунду постигаю что-то загадочное. Мне нужен учитель и терпеливое изучение муравьёв, птиц и рыб — чтобы понять то, чему одни лишь муравьи должны были меня научить. И даже после рыбы мне нужно время подумать. Но в этой отчаянной погоне по пустыне я внезапно прозрел: ISA знает о нашем психическом магнетизме; значит, им удавалось схватить, запереть и допросить других, подобных нам. Сейчас им было выгоднее преследовать и загнать нас в темноте, чем привлекать внимание возможных свидетелей в хвосте машин на межштатной. Они были уверены, что приборы ночного видения послужат им куда лучше, чем дар, которым мы обладаем благодаря ДНК Ришон из первой вселенной.

Explorer содрогнулся, перескакивая по чему-то похожему на обнажившийся пласт ребристого камня, а затем влетел на участок рассыпчатого гравия, который загрохотал по днищу. Стрелка спидометра ткнулась в тридцать, и я вспомнил старую новость о людях в вертолёте, летевшем вслепую в тумане — прямо в горный склон.

— Держитесь, — посоветовала Бриджет так, словно у нас был хоть какой-то другой вариант.

Когда-то давно. Мальчик, отец, рыба

Литтон Ормонд умер в двенадцать лет. Его отец наконец-то умер — после того как убил стольких других.

В одиннадцать я спал сном почти мёртвого — сном депрессии — и по собственной воле из постели не вставал.

Муравьи делились на касты и выполняли свои задачи согласно положению, каждый день — как любой другой.

Каждый вид птиц строил гнёзда, не отличимые от гнёзд всех остальных птиц своего вида, ел то же, что ели все остальные птицы этого вида, и предсказуемо растил птенцов.

А теперь сестра Тереза настаивала, чтобы мы изучали рыб.

Одни кормились со дна, процветая на том, что росло на дне озера или пруда. Их устраивал этот пресный рацион, и, по сути, они не обладали способностью думать о какой-то иной пище.

Другие ловили насекомых, садившихся на поверхность воды, поднимаясь к ним и заставая врасплох. Никакого другого пропитания они не искали — да им и не требовалось. В природе никогда не бывает нехватки насекомых, которых выводят батальонами, чтобы они работали и умирали.

Особенно в океане рыбы собирались в косяки в поразительных количествах, совершая внезапные повороты в полном единстве — так же, как сотни воробьёв вдруг поворачивают в полёте разом.

— С меня хватит этих рыб, — сказал я сестре Терезе на третий день наших занятий. — Будь я рыбой, я бы умер от скуки.

— Нет, не умер бы. Рыбы никогда не скучают, — сказала она. — Ты знаешь почему?

— Рыбы глупые.