— В девятнадцатом веке, — продолжила Пантея, — даже в начале двадцатого, когда не существовало водительских прав, карточек социального страхования и медицинских страховок, найденный мёртвым и неопознаваемый чужак считался просто бродягой того или иного рода. Никто особенно не задумывался. Теперь, когда государство отслеживает каждого с рождения, а Google знает о вас больше, чем вы знаете о себе, тело, которое нельзя идентифицировать, их глубоко тревожит. Особенно когда причиной смерти было насилие — так или иначе, — и когда неопознаваемые жертвы сами совершали насилие до того, как их убили. Иронично, учитывая одержимость дорогого Хакима, но власти всё чаще приходят к мысли, что мёртвые Нихилим могут быть внеземными существами.

Вообще-то они прибыли из места куда дальше, чем далёкая галактика. Они пришли из другой вселенной — с Земли, которая пережила апокалиптический конец ещё до того, как наша Земля в этой вселенной закончила формироваться в пустоте. Мой мозг был недостаточно эластичен, чтобы растянуться вокруг этой концепции. Я был парнем, который любит гамбургеры с тремя видами сыра и пончики в шоколаде; который с удовольствием пересматривает старые фильмы «Чужой» и «Терминатор» снова и снова; который всё ещё был девственником и наполовину ожидал умереть им в восемьдесят — пока не встретил лунную богиню, сказавшую мне, что я на ней женюсь. В конце концов, требовать от меня впитать и переработать всё это за ужином было примерно так же, как ожидать от Барта Симпсона изящного нюансированного перевода Пруста — «В поисках утраченного времени».

— Сколько таких тварей, этих Нихилим, отрядам вроде нашего удаётся уничтожать? — спросила Бриджет.

— Я не знаю. Их непросто убить. На заправке вам просто повезло. Думаю, нас гибнет от их рук больше, чем их — от наших.

Пантея молча посмотрела на меня, торжественно и тяжело, а затем сказала:

— Если мы не вооружим тебя, ты умрёшь первым.

— Это мнение или то, что вы предвидели? — спросил я, потому что меня это, знаете ли, в некоторой степени касалось.

— Без пистолета тебя удержат двое Нихилим. Третье чудовище отрежет тебе язык, выколет глаза, распилит грудь циркулярной пилой и съест твоё сердце.

— Убедительно конкретно, — сказал я. — Простите, что попросил уточнить. Больше не буду.

— Поедание сердца — акт символический, хотя человеческую плоть они жрут почти с таким же удовольствием, как развращают человеческие души. Главным образом они питаются твоей болью — как вампир питается кровью.

Может, я был слишком чувствителен, но для меня поедание моего сердца было более чем символическим актом. Нихилим могли бы купить торт в форме сердца с моим именем и съесть его — я бы уловил намёк.

— Так что, возможно, у меня нет того, что нужно, чтобы быть членом такого отряда.

Через спящего пса, свернувшегося между нами, Бриджет похлопала меня по плечу.

— Всё будет хорошо, сладенький.

И тут раздался звук — не от бури: низкое, ритмичное стенание в ночи над нами — уаааа… уаааа… уаааа… уаааа — словно мы находились в герметичном подводном жилище на дне океана, и какой-то левиафан плыл к нам, перекликаясь с себе подобными с какой-то таинственной целью. Когда он проходил над головой, каждый басовый стон вибрировал в гофрированных стенах квонсет-хата.

Мы умолкли, глядя в потолок, ожидая, что что-то прорвёт нашу защиту. Стон затих, существо прошло, и Пантея сказала:

— Это дрон-призрак ISA, размером с микроавтобус Volkswagen. Микрофузионный двигатель позволяет ему летать год, не садясь и не дозаправляясь. Передовые технологии скрытности делают его невидимым для невооружённого глаза, но проблему шума тяги им пока решить не удалось. Совершенно секретно.

Мы все уставились на неё.

— Откуда вы это знаете? — спросил Спарки.

В ответ Пантея лишь приподняла одну бровь и чуть наклонила голову — словно спрашивая, неужели он не понимает значения слова ясновидящая.

— Он ищет нас? — спросила Бриджет.

— Может быть. Но, если мои ощущениям можно доверять, это скорее оружие, чем поисковая система. Возможно, ISA настолько напугано твоим инопланетным геномом и тем, что ты выбираешься из каждой их ловушки, что они решили: безопаснее просто убить тебя, когда найдут, чем пытаться взять под стражу.

— Это совсем неправильно, — сказал я так, будто мне всё ещё было десять. — Ладно, да, они не про «правильно». Они про контроль. Нет вернее способа контролировать человека, чем убить его.

Чтобы закончить ужин, я взял булочку с корицей и пеканом, покрытую коричневой глазурью. Амброзия. Она была так хороша, что я почти забыл про дрон-призрак.

— Мне нужен этот рецепт, — сказал я.

— Если проживёшь достаточно долго, чтобы испечь партию, я дам тебе рецепт, — сказала Пантея, и это показалось мне вполне справедливым.

Возвращаясь к делам более насущным, чем дроны-призраки в небе, Спарки сказал:

— Куинн никогда не стрелял. Ему нужна подготовка.

— Вообще-то нет, — сказала Пантея. — Он для этого рожден. Вы наверняка читали о вундеркиндах: лет пяти, услышат, например, концерт Моцарта — и потом впервые в жизни садятся за рояль и играют его безупречно. С любым оружием в руках Куинн будет таким же.

— Мне нужна была тренировка с пистолетом, — сказала Бриджет.