Мой ум формировали, среди прочего, рассудительные, хладнокровные монахини — такие, которые не смогли бы впасть в истерику, даже если бы Годзилла вдруг прорвал асфальт на улице перед приютом и сожрал автобус с пассажирами. К несчастью, мой ум формировала ещё и апокалиптическая, одержимая смертью культура последних десятилетий. В восьмидесятых, как нас уверяли, должны были умереть десятки миллионов — от ледникового периода, предсказанного ещё в 1969-м; вскоре после этого нас якобы ждала кислотная дождяная ванна, потом — радиация, которая зажарит мир, когда исчезнет озоновый слой. Разве не погибли, по слухам, ещё сотни миллионов на рубеже тысячелетия — Y2K, — когда каждый чёртов компьютер сошёл с ума и все ядерные ракеты в мире стартовали, не говоря уже о смертельных свойствах канолового масла в попкорне в кинотеатре? Жить в Конце времён — утомительно. Когда тебе каждую минуту дня внушают, что миллиарды людей вот-вот умрут, трудно выспаться за восемь часов; ещё труднее ограничиться одним-двумя алкогольными напитками в день, когда уровень стресса твердит: Мне надо нажраться.

Как продукт своей культуры, я старался доверять психическому магнетизму Бриджет настолько, насколько мог, но были моменты в течение следующих пятидесяти минут, когда я закрывал глаза и прикрывал их ладонями, ожидая катастрофы. Неизбежно я думал о двери среди дня, которую видели Хаким, Бейли и Цезарь. Я задавался вопросом: что будет, если откроется дверь среди ночи, а мы её не заметим и въедем туда по старой булыжной дороге, уходящей в звёзды? Схлопнутся ли наши лёгкие в вакууме глубокого космоса?

Почему-то это заставило меня вспомнить транспорт, который сорвался в арройо и либо был унесён течением, либо затопился и пошёл ко дну. Я пробормотал короткую молитву за людей, которые ушли вниз вместе с ним, потому что, возможно, не все они были злыми. Возможно, некоторые искренне считали праведным — даже благородным — связывать стариков пластиковыми стяжками и запирать их в багажниках, хватать невинных граждан у стойки закусочной и пытаться утащить их прочь ради допросов, испытаний и уничтожения в лаборатории — во имя благородной цели: защитить истеблишмент от риска утраты части его власти.

Всё это и ещё многое другое занимало мои лихорадочные мысли, пока мы вслепую продирались через ночь. Я нервничал так, как мог бы нервничать Самсон, когда, ослеплённый в Газе, он нащупывал столбы, за которые потянет и обрушит крышу на филистимлян, ослепивших и пленивших его. Легенда могла бы вдохновлять — если бы я не помнил, что, когда рухнул свод и все мучители Самсона погибли, он умер вместе с ними.

Дождь стал слабеть, гром больше не катался по небу. Под моросью, при редеющих облаках, которые открывали завуалированную луну, мы выбрались с пересечённой местности на двухполосную асфальтовую дорогу, наверняка ещё пятидесятых годов; состояние у неё было средненькое.

Межштатная магистраль оставалась вне поля зрения, и, несмотря на окружную дорогу под колёсами, мы всё ещё были в таком глухом месте, что ни в одном направлении не виднелось ни единого огонька.

Бриджет поехала на юг, затем развернулась и двинулась на север.

Меня тоже тянуло в ту сторону.

— Ты что-нибудь видишь, Пантея? — спросила Бриджет.

— Да, меня только что ударило коротким видением, но я не понимаю, что оно значит. Я увидела старика, который сидел в кресле, похожем на трон: на верхушках двух резных деревянных стоек, поддерживавших спинку, были головы собак — немецких овчарок. Он ел что-то вроде брауни и пил пиво.

Кино и романы приучили нас думать, что когда ясновидящую накрывает видением того, чему ещё предстоит случиться, она непременно видит миг высокой драмы — рушащийся мост, убийцу с винтовкой, берущего на прицел главу государства. Я подумал: а вдруг иногда Пантея предвидит Джона Кеннеди Чинга со «Станции Чинга», который послезавтра пополняет витрину с конфетами, или почтальона, приносящего новый номер Arizona! во вторник. Мысль о провидице, которой показывают такие будничные фрагменты будущего, почему-то меня очаровала, хотя было бы досадно, если бы видение старика с брауни и пивом отвлекло её от того, чтобы увидеть, как мне, например, отрежет голову паренёк с бензопилой.

Словно Пантея смутилась из-за бесполезности своего видения и захотела придать ему больше значимости, она добавила:

— Он был… странный старик. На нём была белая рубашка с галстуком-боло, шорты цвета хаки, белые гольфы до колен и туфли-сэддл. А ещё — тирольская шляпа.

— В маловероятном случае, если это вдруг окажется вопросом жизни и смерти, — сказал я, — что такое тирольская шляпа?

— Она была чуть больше «лодочкой», чем круглой. Зелёная, фетровая, с мягкими полями. А в ленту было заткнуто маленькое красно-зелёное перышко.

— Как думаешь, он злой? — спросил я. — На грозного не похож.