Спарки обдумывал всё, что рассказывала Пантея.

— «Бессмертные», говоришь. Но мы убили двоих на заправке только вчера вечером.

— В первой вселенной они бессмертны. Там они осуждены на бессмертие. Но здесь, куда им нельзя, они смертны. И когда они приходят сюда, они сходят за Ришон.

Для любого, кто не пережил того, что пережили мы, этот разговор прозвучал бы как чаепитие у Безумного Шляпника.

Спарки не сдавался.

— Зачем им отказываться от бессмертия, приходить сюда и рисковать смертью?

Хотя аппетит у Пантеи был как у человека вдвое крупнее её самой и хотя даже в своей тихой манере она производила мощное впечатление, в этой сумрачной комнате, освещённой языками пламени, временами она казалась тонкой и прозрачной — как те невесомые плёнки света, которые проходили через красные гранёные чашечки, чтобы открыть её лицо.

— Зачем рисковать смертью? Потому что в их мире они живут среди руин, которые сами создали, и у них нет способности создавать что-то новое. Они существуют, чтобы разрушать. Разрушение — их единственная радость. До такого состояния они себя добровольно довели, когда достигли полной порочности Нихилим. Потому что в их мире больше нечего ломать. Там только щебень и пыль. Они живут в фрустрации и ярости, которые ничем не утолить. Что даст им превращение оставшегося щебня в пыль, а пыли — в ещё более мелкую пыль? В этом нет удовольствия. Будучи бессмертными, они лишены возможности убить друг друга или самих себя. И потому они жаждут этой второй вселенной, где ещё так много можно уничтожить, где есть люди, которым можно причинять великие страдания, так много тех, кто ждёт, чтобы быть развращённым и убитым, — и так много тех, кто уже на пути к тому, чтобы самим стать Нихилим. Когда-то бывшие любимыми богоподобными созданиями, Нихилим знают, что существует новое творение, и они жаждут подняться из своей вселенной в нашу и быть среди нас — даже ценой утраты бессмертия.

Меня охватило тяжёлое, роковое чувство, и я больше ничего не положил себе на тарелку. Сначала я подумал, что оба вида удушающей тревоги — и беспокойство, и мука — испортили мне аппетит. Мука относится к известному, тревога — к неизвестному. Ужас того, что я теперь знал, и страх того, что ещё может случиться, были достаточны, чтобы отбить охоту к еде даже у голодного человека. Однако, слушая разговор остальных, я понял: вилку я опустил не из-за страха. Роковое чувство было скорее чувством утраты — осознанием того, что, начиная со вчерашнего дня в «акусочной Бинов, когда агенты ISA зажали меня с двух сторон у стойки, и дальше, с тех пор, меня медленно лишали ощущения, что я живу в культуре, где разум ценится выше неразумности, а вежливость — выше заученной ругани, как когда-то действительно было. Я хотел снова стать тем наивным девятнадцатилетним парнем, который писал статьи для Arizona! и мечтал написать роман, — но дороги назад к нему не существовало.

Мне бы пригодилась хорошая таблетка от изжоги. Плащ-невидимка тоже оказался бы полезен. И пуленепробиваемый папамобиль, который есть у Ватикана.

— Мы застрелили двоих на заправке, предотвратили массовое убийство, — сказала Бриджет, — но, насколько мы можем понять, эта история почти не попала в новости.

Пантея наколола вилкой ломтик дыни и нарезала его на кусочки.

— СМИ в основном делают то, чего хотят власти. К тому же в любом деле, где фигурируют мёртвые Нихилим, власти хотят как можно глубже закопать историю — потому что они не могут объяснить покойников.

— Вы имеете в виду… то, что показывают вскрытия?

— Нет. Когда Нихилим умирают в этом мире, они умирают как Ришон, как мы. Только мы, alufim shel halakha, способны видеть их такими, каковы они есть. Вскрытие не обнаружит монстра. Истинная природа Творения всегда остаётся сокрытой.

— Потому что Нихилим не из этого мира, — сказал Спарки, — у них здесь нет истории. Нет прошлого. Нет личности.

— Именно, — подтвердила Пантея. — Их отпечатков нет ни в одной базе. У них нет работы, нет семей. Деньги они крадут — или убивают ради того, что хотят. Они живут под чужими именами, с изготовленными личностями. Мёртвый мужчина или женщина вроде этого — полностью неотслеживаемый — для властей загадка, которая мучает их десятилетиями.

Пантея сделала паузу и съела дыню.

Поняв, что больше говядины ему не достанется, Уинстон свернулся на своём кресле и уснул.

За окном уже стояла тьма. Молния и гром продолжали терзать небеса, дождь всё ещё лил — так что сегодня не будет и шоу жуков и летучих мышей.