— И тут, — продолжил он, — я услышал моторы: с севера и с юга быстро приближались две машины. С одной стороны ехал Цезарь Мелхизадек — на работу в казино, с другой — Бейли Белшаззер на своём пикапе Chevy, на ветропарк. Из-за того, что мой служебный грузовик перекрыл одну полосу, могло случиться что-то плохое. Мне бы надо было схватить люльку и унести тебя с шоссе, но я был… не знаю… как будто эмоционально парализован тем, что нашёл. Я не соображал. Я замахал и Цезарю, и Бейли. Они съехали на обочину, вышли, чтобы посмотреть, в чём дело.

Он снова сел: спина прямая и напряжённая, руки на подлокотниках, пальцы вцепились в обивку, ступни прижаты к полу — словно он готовился к землетрясению. Глаза оставались широко раскрытыми, и постепенно стало ясно, что это выражение вечного изумления вызвано не только нашим визитом и не только моей личностью: он, казалось, так смотрел на всё — будто любая мелочь на свете его поражала.

— Мы столпились вокруг люльки, — сказал он. — Я стоял на коленях. Цезарь — на одном колене, а Бейли присел на корточки. Они смотрели на меня, так что сначала не увидели того, что увидел я у них за спиной. В сорока футах дальше, прямо на шоссе… будто распахнулась огромная дверь — футов, может, пятнадцать шириной и вдвое выше. Невидимая дверь. Дверь среди бела дня. Она открылась внутрь — и за ней было уже не шоссе и не пустыня. Там тянулась булыжная мостовая, как древняя дорога, уходящая в темноту — не просто в ночь, а… в звёздную пустоту. Будто эти булыжники плыли в космосе, и звёзды были и снизу, и сверху, и со всех сторон.

Ещё сутки назад я, пожалуй, согласился бы с шерифом Монктоном, что Хакиму не помешала бы психиатрическая экспертиза, — но не после Крикунов на стоянке для дальнобойщиков.

Хаким снова взметнулся и пошёл мерить шагами комнату, зачёсывая волосы назад пальцами правой руки; левая у него дрожала, как при доброкачественном треморе. Словно его откровения утяжелили его самого: каждый шаг отдавался мягким глухим «тумп» в подполье под полом — раньше такого не было.

— А ещё страннее — у меня появилось ощущение, что кто-то или что-то идёт к нам по этой булыжной дороге, идёт оттуда, со звёзд. Нет, подожди. Не так. Это не просто ощущение. Я точно знаю, что что-то приближается по булыжникам. Потому что я чувствую — оно идёт, что-то мощное, как чувствуешь, что воздух тяжелеет перед грозой. А потом я почти вижу, что это такое. Оно невидимое, но я вижу пространство, которое оно занимает — прямо у порога той двери среди дня. Это как марево над шоссе: воздух искажает, рябит, дрожит. И здесь воздух дрожит в форме человека — очень высокого человека или чего-то похожего на человека, — но я не вижу его, только намёк на него. Я думаю: всё, меня накрывает, срыв, я слетаю с катушек. Но потом каким-то образом я знаю, что он реален и что он здесь из-за младенца — тревожится, что младенца бросили на шоссе, хочет убедиться, что он в безопасности. Я не знаю, что я тогда сказал, но, должно быть, что-то сказал, потому что Цезарь и Бейли обернулись. Я ожидал, что они ничего не увидят, но они увидели. Увидели.

Он ушёл на кухню, открыл холодильник, достал пиво, сдёрнул крышку и вернулся в кресло. Сделал несколько длинных глотков. Нам выпить не предложил. Похоже, воспоминание о сверхъестественном на шоссе так его расшатало, что до конца дня, как он считал, ему понадобится всё, что есть в запасе.

После паузы Спарки спросил:

— И?

Хаким уставился на него, наверное, на полминуты. Потом посмотрел на бутылку, из которой уже выпил половину, сделал ещё глоток.

— И вот мы все как подорваны — на ноги. Мы такие: да этого не может быть. Мол, это же дверь посреди дня! А потом — шипение и порыв ветра, мы поднимаем головы. Над нами теперь дыра в небе. Дыра в небе! Я, по-вашему, как псих говорю? Я не сумасшедший. Вы думаете, я псих?

Мы втроём как могли искренне заверили его, что не считаем его психом.

Хаким сказал:

— И вот будто кто-то снял с дня огромную крышку. Через это отверстие, футов двенадцать в диаметре, мы видим ночное небо — тьму и звёзды до бесконечности, точно как за той волшебной дверью. Я думаю, нас сейчас засосёт туда, в эту ночь. Но вместо этого из дыры, из звёзд, выходят концентрические круги синего света и накрывают нас. Мы их не только видим — мы их чувствуем, будто покалывание в костях, — и со временем происходит что-то странное.

Я почти не сомневался, что он имеет в виду «страшно-странное», а не «ха-ха-странное».

Он допил пиво.