— Речь о вашем соседе — том участке с большими воротами.

— Вы из агентства, только не могу понять, из какого.

Левой рукой Калафас достаёт бумажник с удостоверением, раскрывает его и показывает карточку с жетоном.

— АВБ. Дело национальной безопасности.

— Ладно. Тогда со мной вам пистолет не нужен.

— Вы думаете, удостоверение липовое. Нет.

— Поверю вам на слово.

Убирая бумажник, Калафас говорит:

— Вы всю карьеру никому не верили на слово. Так вас учили. Как и меня.

— Я теперь в отставке.

— Но всё тот же человек, — говорит Калафас. — При всём уважении, ситуация слишком срочная, чтобы рисковать: вы отнимете у меня пистолет и сорвёте операцию. Минуты имеют значение.

— Позовите напарника. Я старик, двоих не потяну.

Вместо ответа Калафас спрашивает:

— Кто живёт по соседству?

— У вас должен быть доступ ко всему, что вы хотите узнать. У агентств он есть. Я вам не нужен.

— К сожалению, нужны вы. Срочно. Это очень особая ситуация. Национальная безопасность вам всё ещё важна, не так ли?

— Конечно.

— Так кто живёт там?

— Санджай Чандра и его жена владеют участком, но пока там не живут. Это краткосрочная аренда класса люкс, пока они не соберутся его реконструировать.

— Кто-то снимает его сейчас?

— Не думаю. Но наверняка не скажу.

— Прислуга?

— Да, персонал обслуживает жильцов, когда кто-то живёт в доме.

Он бы не захотел, чтобы там была прислуга — чтобы люди знали, что он там.

— А кто бы захотел?

— Просто рассуждаю вслух.

Словно это самое естественное на свете, Винсент снимает ноги с пуфа.

— Поставьте обратно, — говорит Калафас, показывая пистолетом.

Винсент повинуется, но в его теле появляется новое напряжение.

— Вы слишком много думаете, — говорит Калафас. — Помогите мне — и, глядишь, получите благодарность от президента.

Винсент молчит.

— У них там собаки? Сторожевые?

— Я никогда не слышу лая.

— Ответ политика.

— Я не пытаюсь вас запутать. Насколько мне известно, собак там нет — ни сторожевых, ни домашних.

Теперь напряжение проступает и в глазах Винсента — мрачной убеждённостью.

— Мне любопытно, — говорит Калафас. — Что только что изменилось?

— Вы охотитесь за беглецом.

— И что?

— Если это дело национальной безопасности, у вас здесь была бы группа. Не просто напарник. Группа.

— Она у меня есть. Они наблюдают за домом по соседству.

— Хотелось бы, чтобы это было правдой. Вы — из агентства, но вы сорвались с цепи. У вас личная месть. Или вы продались.

Он осторожно кладёт книгу на столик рядом с креслом, смирившись со своей судьбой.

— Когда вы закончите со мной, Коллин вам ни к чему.

— Она может спуститься, найти вас, вызвать полицию — и вдруг ночь полна сирен. Я потеряю эффект неожиданности по отношению к своей цели.

— Она уже легла. Читает, пока не заснёт. После того как ложится, вниз не спускается.

Калафас внимательно изучает его.

— Думаю, вы говорите правду.

— Говорю. До утра она не выйдет — это часы, много часов.

— Вы человек чести.

— Дом хорошо утеплён. Звук плохо проходит из комнаты в комнату, с этажа на этаж. Если на вашем стволе действительно эффективный глушитель, она ничего не услышит.

— Он лучший. Один вопрос. Карьера на службе — как вы могли позволить себе такой дом?

— Я удачно женился — во всех смыслах этого слова.

— То есть женились на деньгах.

— Нам обоим было по двадцать три. Она многое отдала, чтобы быть женой моряка. Она чудесная женщина, отличный человек.

— Тогда я рискну ею.

— Рискнёте?

— Мне это не нравится.

— А кому бы нравилось? — говорит Винсент.

— Она останется жить и оплакивать вас. Я не человек чести, — говорит Калафас, — но это обещание я сдержу.

— Вы могли бы довериться и мне тоже.

— Проблема в том, что я не блефовал. Мне ясно: вы человек чести.

— Жизнь важнее чести.

— Для большинства. Не для вас. Для вас это не всё, но кое-что. Это правда или это правда?

С коротким звуком, почти похожим на ироничный смешок, Винсент говорит:

— Правда.

Подняв пистолет, Калафас делает шаг ближе. Он дважды нажимает на спуск. Одна пуля — в упор в грудь. Другая — в голову. Выстрелы звучат как два кашля больного туберкулёзом в терминальной стадии, у которого не хватает дыхания даже на что-то громче — лишь на самый маленький, самый незаметный звук.

Калафас выключает настольную лампу. Прежде чем уйти, гасит верхний свет. Выходит в коридор и тихо закрывает за собой дверь.

Он стоит и слушает. Дом так же глубоко молчит, как комнаты похоронного бюро, где он вырос; отличия лишь два: в воздухе нет цветочного запаха и никакого прощания не назначено. Судя по всему, Коллин ничего не слышала.