Похоже. Телефон — не человек. Если Калафас правильно догадывался о необычайных способностях Майкла, он наверняка пришёл к выводу, что не стоит носить при себе телефон, который определяет его местоположение и позволяет тому, за кем он охотится, следить за каждым его шагом. Если теперь у него телефон, не привязанный к его имени, Майкл никак не сможет его найти — зато Калафас вполне может отслеживать транспондер, спрятанный в этом кирпиче из двадцатидолларовых купюр. Да и Поллианна не была бы настолько нелогично оптимистична, чтобы поверить: Калафас на такое не способен.

Майкл тянется к транспондеру, собираясь раздолбить его в крошево, — но медлит. Он смотрит на опущенные шторы, закрывающие все кухонные окна, и думает: не может ли Калафас уже быть где-то там, наблюдать за домом, ждать подкрепления. А может, подкрепление уже прибыло, и сейчас два десятка агентов АВБ занимают позиции. В тот миг, когда транспондер перестанет передавать сигнал, они решат, что его нашли, и могут ускорить любую атаку, которую запланировали.

За долю минуты Майкл просматривает обширное досье АВБ на Калафаса, ранее загруженное в огромную ёмкость хранилища данных Теневого Майкла, — и доступное ему для молниеносного пролистывания. Калафас — управляемый социопат. Полное отсутствие совести. Огромное удовольствие от применения крайнего насилия. Убийство брата. Множество санкционированных убийств. Зверства, которые он совершал и за которые в ходе службы получал помилование, включают в себя жестокие казни не только целей, но порой и их супругов и детей.

В большинстве заданий Калафас действовал один. Понятно почему. В обществе здравомыслящих агентов он хоть в какой-то мере сдержан, меньше способен потворствовать своему вкусу к варварской жестокости. Его послужной список объясняет, почему на Майкла не обрушился взвод. Калафас намерен идти за ним в одиночку. И чудовище, скорее всего, уже мчится к Ранчо-Санта-Фе, быстро сокращая расстояние. Или уже здесь.

Вглядываясь глубоко во тьму

Вернувшись к своему служебному седану, у которого дуга эвкалиптов едва слышно шелестит даже в послебуревой неподвижности, Калафас достаёт заряженный AR-15 и три запасных магазина. Он сомневается, что израсходует столько патронов, но, выходя на охоту, любит знать, что огневой мощи у него куда больше, чем у добычи. Он берёт очки ночного видения ATN PVS7-3 — Mil-Spec, четвёртого поколения, — и вешает их на шею на случай, если они понадобятся позже.

Он выщёлкивает из блистера ещё одну бенни. Первая бенни всё ещё разгоняет его мотор. Вторая ему, по сути, не нужна, но он так возбуждён этим убийством — этим победным, решающим исход игры, — что хочет быть на взводе, когда прикончит Майкла Мейса. Когда он на взводе, всё ощущается острее. Он нечасто принимает наркотики — уж точно не каждый раз, когда убивает: при такой частоте быстро подсаживаются. Он не употребляет ради развлечения. Смысл в том, чтобы усилить удовольствие, которое он получает от своей работы, и тем самым сделать её лучше. Идеальная работа — вот как он выйдет из игры и поднимется на следующий уровень жизни. Вторую дозу — пять миллиграммов — он выдержит. Он уже делал так раньше. У него никогда не бывает ни тремора, ни спутанности, и эта штука не делает его болтливым, как большинство. Она лишь доводит его настороженность до предела и будит жажду действия. Да, он может стать раздражительным, и она всегда усиливает агрессию, но это не обязательно плохие побочные эффекты. Он кладёт таблетку под язык.

Заперев машину, он быстро направляется к дому Чандры, готовый при первом же отблеске фар вдалеке нырнуть с дороги. Хотя луна сейчас выше, чем прежде, и должна казаться меньше, чем у горизонта, она выглядит огромной — самой большой луной, какую он когда-либо видел. Эта странная громадина луны должна быть знаком; а если это знак, значит, так создатели игры дают понять: Калафасу осталось одно убийство до того, чтобы стать очередным чемпионом и заслужить жизнь в высшей реальности, о которой он мечтал с детства. Ему хочется запеть. Он не из тех, кто подпевает музыке по радио. Вообще-то голос у него для пения неудачный, и он никогда себе этого не позволяет. Но сейчас ему так хорошо, что хочется петь, и, возможно, он бы запел, если бы это не привлекло к нему внимания в момент, когда ему нужна скрытность. Даже если бы песня не угрожала операции, он всё равно не смог бы: он так равнодушен к музыке, что не знает слов ни одной песни. Он насторожен до предела и ощущает куда более сладостную агрессию, чем в доме Винса и Коллин; его переполняет восторг.