Иногда Алим слишком уж заводится — себе же во вред. Он это знает. Он вообще очень хорошо себя знает. Он из тех, кто привык добиваться результата и не терпит помех. Самые худшие помехи — это люди, и он убил их больше, чем следовало бы. О чрезмерных убийствах он не жалеет и ничего аморального в этом не видит. Ничто не аморально, если ты сам не считаешь это аморальным, а даже если считаешь — всё равно ты неправ. Такова философия Алима Саттера. Когда он признаёт, что убил больше людей, чем стоило, он лишь имеет в виду, что иногда грохнуть коварного мудака не стоит связанных с этим рисков. Если бы он лучше держал свой азарт в узде, то порой не убивал бы, а просто калечил бы чувака на всю жизнь, или, если эта помеха любит свою мать, Алиму разумнее было бы только изуродовать суку и пригрозить её замочить, чтобы держать в узде её маменькиного сынка. Экстаз, всепоглощающее упоение от того, что стреляешь противнику в лицо или вываливаешь ему кишки на ботинки, если Алим неосторожен, быстро превращается в исступление — в такой дурманящий восторг, что можно допустить серьёзную ошибку. Он знает, что должен следить за собой, чтобы здоровый азарт не перерос в безумие. Он лучше всех, кого встречал, понимает самого себя.

Сейчас, подгоняя Кубу, чтобы тот таранил Explorer, он понимает: злость на Нину уже раздулась в ярость, а ярость может испортить азарт и подтолкнуть к самым жестоким и самым глупым решениям. Но это не его вина. Это она его до такого доводит. Забрала мальчишку и сбежала, потом не сдалась на блокпосте, как должна была, а теперь ещё заставляет гоняться за собой по этому зомби-лесу. Будто прямо при его корешах всё время твердит, что отрежет ему хер, — или будто считает, что уже отрезала, опозорив его.

Хуже всего то, что она ведёт Explorer так, словно закончила какую-нибудь голливудскую школу каскадёрского вождения с отличием. Не считая того, что чиркнула правым задним крылом по стволу, она так ловко гонит этот полноприводник, что Куба не просто не догоняет её — он уже начинает отставать.

— Не дай этому случиться, — предупреждает Алим.

— Всё нормально, босс.

Всё не нормально, и то, что Куба называет его «боссом», лишь подтверждает: подлиза сам это понимает.

— Хочешь кусок этой щёлки, — говорит Алим, — лучше догоняй её побыстрее. Чем дольше тянешь, тем больше шансов, что я сверну ей шею раньше, чем ты разденешь её для дела.

— Меня это устроит, — отвечает Куба.

— Устроит? Что именно устроит?

— Ты сделаешь что тебе надо, потом и я своё сделаю, лишь бы она ещё тёплая была.

— Блин, ты жутче этих мёртвых деревьев.

Ухмыляясь, Куба признаёт:

— У меня свои методы.

* * *

На пассажирском сиденье Джон сидит натянуто, как струна; в руках у него телефон — светящийся прямоугольник.

— Что делает Майкл?

— Спасает нас.

— Откуда ты так уверена?

— Увидишь.

— Ничего не происходит.

— С тех пор как он ответил на наш пост, всего минута прошла.

— «Девятый час».

— Ещё какой.

Огромный сад кажется пространством выгоревшего мира: чёрные, измученные деревья с мучительно ломаными линиями ветвей стоят, как памятники гибели человечества в последней войне всех против всех, а внедорожники бандитов — как роботизированные кары, рыщущие по развалинам, чтобы добить уцелевших. Никогда в жизни Нине не было так страшно, как сейчас. Эти бесплодные, но упорядоченные заросли вызывают в памяти ужасы — от сцен из фильма Джеймса Кэмерона до Голгофы, погружающейся в полуденную тьму. И всё же в опасности — как и в утрате, и в скорби — она, как всегда, замечает мгновения странной красоты. Скользящий свет серебрит воду, бегущую по чёрной коре. Воздух на краткий миг густо усыпан алмазами дождевых капель, сорванных ветром. На секунду узор подсвеченных ветвей кажется логограммами, плывущими в воздухе и несущими мистический смысл, — словно утешительные послания на языке, который она знала в прошлой жизни и узнает снова в жизни после этой. Кто-то сказал бы, что это недостаток, но Нина считает это даром: видеть красоту и надежду, которую она означает, даже в самых уродливых мгновениях жизни.

Нет ничего более отчаянного и более страшного, чем погоня Алима и семерых его холодноглазых варваров, разряженных в своё декоративное золото, у каждого из которых по два ножа и за плечами больше смертоносных операций, чем у врача из лагеря смерти. Если они заберут Джона, в ход пойдут и их мощное давление с угрозами, и все плотские соблазны — лишь бы сломать его, искривить, развратить. Он будет сопротивляться. Он хороший мальчик. Но он всё-таки мальчик. И даже если он будет держаться до тех пор, пока у них не лопнет терпение, кончит он в безымянной могиле. Такие извращённые люди насмехаются над добродетелью, но на самом деле боятся её и не станут долго терпеть её рядом. Как главарь банды, Алим не может допустить, чтобы его легионы решили, будто от его семени родился юноша чести и прямоты. Ещё сегодня он сказал: Я тебя убью раньше, чем увижу, как из полного мужика ты превратился в жалкую ползающую тварь и позоришь меня перед всем миром. Это были не просто понты. Он говорил всерьёз. И насчёт своей судьбы Нина тоже не питает иллюзий: столько из них, сколько захотят, пустят её по кругу, а потом, когда закончат, жестоко убьют и голую затолкают в глубокую яму.