Связанные микроволновым каналом с материнской массой на Рингроке, свирепые порождения Молоха замирают на страже — неподвижные, настороженные, словно ждут, что их создательница втянет этот колоссальный выброс энергии в свой ткацкий стан и вплетёт его в собственную субстанцию, вырастая во много раз больше нынешнего. Кэти и Либби стоят лицом к лицу, отчаянно надеясь, что, напротив, тварь уничтожена, испарена. Турбулентность быстро стихает. Прилив жёсткого белого света остывает до оранжевого и отступает, возвращая дому его лампы. И тогда те сущности, чьё происхождение уходит на бесчисленные тысячелетия и неисчислимые световые годы назад — к безымянному миру и безымянной расе, — вдруг теряют структуру так же стремительно, как слепленные снеговики в неожиданно летний день: массы вещества сползают на пол и растекаются не как талая вода, а непристойно — так могла бы разлагаться древняя плоть вампиров, живших чужой кровью, если бы её выставили перед крестом, прославленным на Голгофе. Эта инопланетная ткань, ещё недавно столь искусная в мимикрии, лежит неподвижная, серая и всё более сереющая, уже не тянется ни к какой форме и не клокочет в хаотических судорогах. От неё поднимается смрад: отчасти гнилое мясо и канализация, но ещё и горелая резина с плавящейся медью — вонь, которая почти наверняка подтверждает: у Молоха не будет воскресения.

Теперь в доме слышны только шелестящий шёпот дождя да хрип и свист ветра, врывающегося через пустой проём задней двери, — пока не взвывает одна сирена, а за ней другая.

Кэти и Либби смотрят друг на друга, но ни одна не говорит ни слова: для этой минуты слов попросту нет.

Если им и кажется, что они спасены и в безопасности, обе знают: безопасность — иллюзия. Если те, кто вытащил Молоха на поверхность Земли, решат скрыть правду, они состряпают версию с террористами или какими-нибудь другими злодеями. Они мастера подавлять истину и ослеплять выдумками убедительной сложности. Они не пощадят никого, кто знает правду и может открыть её гражданам, которым они якобы служат. Они будут уверены, что Либби знает слишком много. А то, что они найдут на Лестнице Иакова, наверняка убедит их, что Кэти, всё ещё не простившая несправедливость, которую ей пришлось пережить, — угроза правящему классу; а в их представлении это то же самое, что экзистенциальная угроза государству.

Они с девочкой не в непосредственной опасности. У них есть несколько дней, чтобы придумать, как уйти от своего настоящего прошлого в будущее, где им придётся быть не теми, кто они есть на самом деле. Но двигаться нужно немедленно — подальше от озера, от городка и от этого штата, пока не выставили блокпосты, чтобы подкрепить ложь о поиске террористов.

Чтобы убедиться, что девочка всё поняла, Кэти говорит:

— Мы оставляем всё это позади.

Либби кивает.

— Всё, чего мы хотим, — не здесь.

— Тогда пойдём и сделаем это.

Часть девятая

Последствия

Лис и художница

После взрыва, когда страх повсюду, а власти подозрительно косятся на каждого, кто уже дорос до того, чтобы ходить своими ногами, любой, кто открыто несёт оружие, скорее всего, будет вынужден либо сдать его, либо пустить в ход. Пальто из шкафа в прихожей нонны Джаны становятся пелёнками, в которых можно спрятать винтовку и дробовик, чтобы нести оружие, как младенцев, укутанных от дождя.

В грядущие годы у мира будут свои чудовища, но уже исключительно земные — рождённые мужчиной и женщиной, невинные и безобидные, пока их не преобразят зависть, ненависть и идеология. Против детей Молоха огнестрельное оружие оказалось малоэффективным; однако в будущих кризисах оно будет необходимо для защиты правых и невинных.

Небо — перевёрнутый океан, и его вещество падает волнами густых брызг; в эту мрачную минуту Кэти кажется, будто дела человеческие рискуют оказаться всего лишь кораблекрушениями на отмелях и берегах безжалостного времени. Пока они с Либби спешат по изгибу булыжной подъездной дорожки, через открытую калитку, под хвойными деревьями, ветер бьёт их и словно насмехается. Деревья мотают кронами, трясут сучьями, хлещут ветвями и швыряют вниз шишки, которые скачут по мостовой, как живые гранаты. Ливнёвки забиты, водостоки переполнены, перекрёстки затоплены. Взрыв на далёком Рингроке разбудил горожан; в окнах, которые прежде были тёмными, зажигается свет, и сквозь струящиеся стёкла видны лица с затенёнными чертами. Во многих домах люди вышли на крыльцо, иногда целыми семьями. Как обычно бывает, когда обычная жизнь внезапно содрогается в основаниях, даже в тех случаях, когда событие кажется грозным, но ещё не вполне понято, по тем, кто вышел и ищет новостей, проходит не лишённый приятности трепет — словно в человеческом геноме зашито глубокое знание о том, что история в родовых муках движется к апокалипсису, и это, возможно, лишь начало, когда ужас человеческой участи наконец будет объяснён, а мир исправлен — ценой, да, но ценой, которую стоит заплатить.

— Что происходит, что это был за звук, что это был за свет, куда вы идёте, что вы видели?

Они видели всё — но ничего такого, что утолило бы бессознательную жажду тех, кто окликает их, и потому не отвечают никому.