— Кто здесь? — кричит она, словно это может быть кто угодно, кроме её внука, какой-нибудь злоумышленник, забравшийся сюда грабить и крушить, не зная, что это вотчина вдовы Нино, где не терпят никаких преступлений, кроме тех, что совершает хозяйка. Кэти хочет не привлекать к себе внимания и не терять элемент внезапности, если он у них ещё остался, но она понимает: заставить замолчать эту упрямую восьмидесятидевятилетнюю соплячку можно разве что пулей. По мере того как жуткий электронный вой становится громче, женщина повышает голос.

— Эй, мудак, это мой дом! Ты знаешь, кто я такая? Где ты, какого хрена ты творишь?

Лицо её сведено яростью; старуха направляется к двери справа, и кровавая пена капает с подбородка, будто она бешеная. Гнев — её хлеб насущный: он питает в ней свирепую уверенность, которая всегда подавляла тех, кто пытался ей противиться. Она явно ждёт, что и сейчас это сработает.

Испуганная безрассудством карги, Либби говорит:

— Кэти, сделай что-нибудь.

Кэти жестом велит девочке подняться на последние две ступени и встать рядом с ней в холле.

Старуха распахивает дверь, переступает порог и щёлкает выключателем. Из виду она исчезает меньше чем на полминуты, но, когда возвращается, она ещё злее, чем прежде, — лицо у неё багровое от ярости. Где-то в этих комнатах ждёт жестокое создание, рождённое Молохом, и, судя по пронзительному электронному вою, который теперь усилился, оно занято чем-то таким, чего они раньше не видели; но эта женщина не проявляет ни капли страха перед неизвестным. Её самолюбие, кажется, с годами удвоилось и ещё раз удвоилось, разрослось метастазами до такой степени, что она верит: знает всё или верно всё угадывает, а неизвестное — особенно Неизвестное, именно так, с большой буквы, — существует только для других, для тёмных и глупых. Удар, который нанесла ей Кэти, теперь можно отправить в дыру забвения: этот новый нарушитель дал ей шанс снова самоутвердиться. Переходя через холл к другой закрытой двери, она даже не смотрит на Кэти; глаза у неё кажутся без век, раздутыми в орбитах давлением ярости. Она орёт на воображаемого вандала:

— Тихо! Прекрати, что бы ты там ни делал, сейчас же прекрати!

Она распахивает дверь и врывается в комнату, но проклятие обрывается у неё на полуслове, и эта внезапная тишина почти так же жутка, как крик.

— Будь начеку, — говорит Кэти Либби и осторожно подходит к порогу.

Старуха стоит с разинутым ртом и смотрит на что-то в дальнем конце спальни — на то, что Кэти пока не видит. Кэти стволом винтовки отжимает дверь шире, до упора к стене, и входит.

Если Молох — оружие, как говорит Либби со слов тех, кто его изучал, то создан он не только для того, чтобы убивать, и не только для того, чтобы наводить ужас, но в равной мере и для того, чтобы лишать духа. Какая бы цивилизация ни придумала его, ни создала и ни выпустила на волю — возможно, легионами, тысячелетия назад, — это, должно быть, было воплощённое зло, апостолы нигилизма, желавшие доказать бессмысленность вселенной, ведя вечную войну со всяким разумным видом, на планетах известных им и неизвестных, даже после вымирания собственного рода. Они, должно быть, воевали с надеждой и самой идеей превосхождения, потому что биологический хаос, открывшийся здесь, глумится над понятием благого творения и над ценностью души, внушая отчаяние и готовность сдаться небытию.

Одежда и оружие Роберта Зенона валяются на полу, а сам он раскинулся на кровати — непристойность в самом грубом, омерзительном виде. Непристойна не его нагота, а то, чем он стал и во что продолжает превращаться. Если раньше в нём было фунтов сто семьдесят, то в нынешнем воплощении — больше трёхсот; складки плоти уложены слоями не так, как ткани располагаются в человеческом теле, а напоминают жёсткий гриб polyporus igniarius, который на Лестнице Иакова облепляет нижние стволы некоторых деревьев, словно стопку блинчиков, чуть сдвинутых один относительно другого. Огромная туша лоснится веществом, которое кажется жирнее пота. Широкие ступни, пальцы загнутые, в роговой броне. Увеличенные кисти, длинные лопатообразные пальцы. Шея толщиной с голову, а голова в полтора раза больше, чем должна быть. Даже при искажённых чертах в нём узнаётся Зенон, агент ISA. Вопрос о том, осталось ли в нём хоть что-то от того человека, каким он был, — какое-нибудь качество ума, хоть какая-то степень самосознания, — слишком чудовищен, чтобы его даже обдумывать. Ни с кем взглядом он не встречается, только смотрит в неподвижную точку над их головами. И не кричит ни от муки, ни с мольбой, потому что из раскрытого рта у него исходит тот самый звук, что начинался как шипение и вырос в электронный визг.