Зенон, вставший с кровати, обнимает старуху, притягивает к себе. Будто она не из плоти и крови, а всего лишь энергия в форме материи, он впитывает её, и всё его тело — словно губка. Ни брызг крови, ни треска ломающихся костей, ни каскада внутренностей. Только звук, похожий на многократно усиленное всасывание густого молочного коктейля через соломинку. Быстрее, чем это способна объяснить человеческая наука, её не становится — словно она никогда и не была ничем большим, чем пар; одежда опадает на пол, драгоценности больше не имеют для неё цены, а тапки на меху стоят пустые. Объём бабки раздувает Зенона. Возникнув через деление, теперь он становится слиянием. Разбухший, скользкий от какого-то маслянистого выделения, этот громадный ком оседает на пол рядом с кроватью и начинает делиться надвое — так же, как прежде разделился Зенон на кровати.

Зрелище чудовищно, но не менее завораживающе; кажется, оно сворачивает душу Кэти внутрь, как полностью распустившийся цветок сворачивает лепестки в тугой бесцветный бутон, и в ней не остаётся мужества двинуться.

Деление, происходящее у неё на глазах, выбрасывает третью сущность, куда меньшую, чем два становящихся Зенона: массы здесь больше, чем нужно для пары. Меньше двухлетнего ребёнка, это существо корчится по ковру, как кокон, ставший подвижным от того, что извивается внутри; на ходу оно принимает форму, забивается в угол и становится крошечной копией бабки — её старое лицо в теле младенца. Оно смотрит через комнату на Кэти; чёрные глаза вдвое больше, чем должны быть, взгляд напряжённый, ненависть осязаема; беззубый рот работает, пока не начинают прорастать зубы. Это не нонна Джана, а лишь её издевательская пародия — и вместе с тем существо чистого зла, пронёсшееся сквозь пустоту бессчётные световые годы, чтобы добраться до драгоценной земли Земли.

Хотя она не слышит сиренного голоса, крадущего её волю, Кэти чувствует себя околдованной — возможно, ледяным ужасом, доведённым до такой концентрации, что он парализует разум. Она слышит, как сама начинает повторять строки Элиота: «Всё будет хорошо, и / всякое дело будет к добру. Всё будет хорошо, и / всякое дело будет к добру», — словно этим заклинанием можно разрушить тёмные чары, сковавшие её.

В углу миниатюрная копия карги шипит, как змея, а из-за спальни доносится крик Либби:

— Кэти!

Дверь ванной распахивается в темноту, и в проёме нависает высокая фигура.

Кэти резко поворачивается к холлу, захлопывая за собой дверь. Хватает девочку за руку и тащит к парадной лестнице.

— Беги!

Дьявольское

Этот дом — сумасшедший дом и царство колдовства, где зло можно вызвать уже одним только ожиданием. Парадная лестница — всего в каких-то пятнадцати футах от двери, которую Кэти захлопывает за собой, отсекая комнату, где копии вылепляются в мир, как демоны, вызванные из котла. И всё же, когда они с Либби достигают верхней ступени, ещё один Зенон выходит из коридора первого этажа в вестибюль и останавливается у подножия лестницы, под обелисковидными хрустальными подвесками жужжащей люстры.

Наука этой развитой инопланетной цивилизации, отточенная за десятки тысяч лет, кажется магией — только не диснеевского толка. Когда у науки нет иной цели, кроме власти, она сама накидывает на себя плащ злобы. Те, кто владеет такой силой и убеждён в собственном бессмертии, не поклоняются никакому богу, кроме Смерти, а Смерть у них на службе.

Кэти и Либби замирают, увидев копию внизу. Это, должно быть, первый экземпляр, созданный Зеноном, подключённым к розетке, — тот самый, что спустился по чёрной лестнице на кухню на их поиски. Поскольку он рождён не только убивать, но и наводить ужас, потому что может, он вызывает из своего всеобъемлющего набора инопланетных геномов альтернативный человеческой двуногости вариант и меняется: превращается в безрукого человека с шестью мускулистыми, но отчасти насекомьими ногами — так ему удобнее низко и стремительно взлететь вверх по ступеням.

— К задней двери! — кричит Либби и бросается по верхнему коридору.

Кэти согласна: чёрная лестница и кухонная дверь — их лучший путь к выходу. Но она медлит ровно настолько, чтобы выпустить четыре пули из AR-15. На такой дистанции и под таким углом тварь получает все четыре попадания, как минимум два — в голову, и валится назад, хотя Кэти не рассчитывает, что убила её или вообще может убить. Она надеется лишь выиграть решающие полминуты, пока существо заживляет свою протеистическую плоть и собирает форму заново. Разворачиваясь вслед за девочкой, она замечает, что из ран не брызнула кровь. И ещё ей кажется — хотя проверять некогда, — что куски выгнутого черепа и обломок лица с пустой глазницей каким-то жутким способом ползут к дёргающейся копии, чтобы снова к ней прирасти, а комья вещества на стене лестничного пролёта стягиваются туда же с тем же намерением.

Она мчится по коридору вслед за Либби, задыхаясь не потому, что вымоталась физически (это не так), а потому, что чувствует подступающее головокружение и пытается сбить его, насыщая мозг кислородом, пока через её мысли кружится карусель теней-страхов. Всё, что Молох показывает в своей биологической виртуозности, — прямое приглашение к безумию для любого свидетеля. Когда-то потеря семьи и неспособность системы наказать убийц едва не столкнули её за грань рассудка. После того испытания у неё, кажется, выработался иммунитет к безумию — если не к отчаянию, — и, когда дурнота начинает отступать, она не сбавляет хода.

В конце коридора Либби ждёт её и кричит:

— Сзади тебя!