Реальность кремированных останков соперничает с нереальностью ненасытного существа, меняющего облик, из другого мира, за право называться лучшим определением ужаса. Без вариантов. Ужас — это прах тех, кого мы любим, даже когда мы бережно храним кремационные останки как символ всей той красоты, что когда-то была нашей.

— Ага, — говорит Либби. — Чтобы научиться, Молох должен попытаться слиться с множеством местных видов, может, сотни или тысячи раз, а в изоляционном боксе он этого сделать не мог. Ему доставались только крысы, кролика, собаки и шимпанзе, которых ему подсовывали.

Осторожно укладывая в сумку урну Ави, а следом за ней — меньшую бронзовую урну с прахом Кэсси, собаки, Кэти говорит:

— Но если Молох выпустили, он может сливаться со всем живым, что встретит.

Поставив пустую кружку из-под кофе на стол, Либби говорит:

— Так и было с самого побега вчера.

— Что сбежало? — спрашивает Кэти, просовывая руки в рукава непромокаемой ветровки и застёгивая молнию.

Либби говорит:

— Кто-то или что-то, что, похоже, доплыло сюда, на Лестницу Иакова. А сегодня… Франческа. Может, и другие.

— Что-то, способное проплыть две мили?

— Слияние может быть частью морского животного из другого мира — чего-то, что когда-то плавало в чужом океане.

Спеша к кладовой и распахивая дверь, Кэти говорит:

— Дальше.

— Когда оно добралось до Лестницы Иакова — не знаю — может, приняло ещё одну форму, уже сухопутную. Что-то, что хорошо лазает. Может, это вы и слышали на крыше.

В кладовой Кэти сметает с полки пачки макарон, шуршащие пакеты кукурузных чипсов, пакеты сухой фасоли, пластиковые банки с жареным арахисом. В глубине пустой полки сдвижная панель открывает нишу глубиной в фут. В неё втиснут небольшой рюкзак. Внутри — двадцать пять перетянутых банковскими лентами пачек стодолларовых купюр, всего двести пятьдесят тысяч.

Когда Кэти выходит из кладовой, просунув руки в лямки рюкзака и подтягивая поясной ремень, из подвала поднимается затяжной рокот. Стаканы о стаканы, тарелки о миски, сковороды о кастрюли — содержимое шкафов звякает и гремит. Скрипят половицы.

Лис спрыгивает со стула и стремглав несётся в коридор. Там он останавливается, оглядывается на них: шерсть на загривке дыбом, хвост опущен, лапы напряжены.

Когда толчки стихают и остаётся только буря, разбивающая свою плоть о сланцевую черепицу крыши, Либби говорит:

— Вот об этом вы мне и рассказывали за кофе.

Кэти затягивает рюкзак как следует.

— Я не знаю, что там внизу.

— Может, я примерно знаю.

— Ну да, а мне и не надо знать.

Кэти рывком выдвигает хозяйственный ящик, где у неё лежат Tac Light, батарейки и прочие мелочи.

Либби говорит:

— Когда неудавшееся порождение распадается, это, если я правильно поняла из того, что читала, такая мерзкая хлюпающая жижа, клеточный суп.

Кэти даёт ей ножницы и рулон армированного скотча. Прижимает Tac Light к правому предплечью.

— Примотай его, пока я держу. Луч будет светить туда, куда я наведу ружьё.

Пока она обматывает длинную рукоять фонаря виток за витком, Либби говорит:

— Клеточный суп пытается снова стать чем-то, но не может. Он утратил нужную сложность, чтобы принимать указания от материнской массы и формировать себя.

— Хорошо. Хватит. Отрежь скотч.

— Через какое-то время эта жижа из порождения умирает, начинает гнить. Она становится просто удобрением, очень богатым удобрением.

Кэти вспоминает густую траву за домом.

Положив ножницы, Либби говорит:

— Но прежде чем она умрёт, если ей удастся вступить в контакт с живым существом, хоть самым простым, у неё может начаться третья жизнь — ослабленная и недолгая, но всё-таки жизнь. Слияние — в порождение, потом порождение — во что-то ещё более примитивное. Они так предполагали, наблюдая все неудавшиеся порождения в изоляционном боксе.

Девочка хватает со стола дробовик.

Кэти протягивает ей сумку с похоронными урнами.

— Она тяжёлая, но лучше ты понесёшь, а стрелять буду я.

— Она совсем не тяжёлая, — говорит девочка.

— Ладно. Тогда пошли.

— Куда?

— В эллинг.

Кэти берёт AR-15.

— У меня есть канистры с топливом для твоего подвесного мотора, более чем достаточно, чтобы добраться до материка.

— Но в темноте и под дождём, при почти нулевой видимости…

— Я подумала. На моём каютном катере есть компас. Он закреплён сверху на приборной панели. Сорвём его, возьмём с собой. У нас есть шанс.

Дом содрогается.

 

Во тьму внешнюю