Много лет назад люди, которых Кэти никогда не встречала и никогда не встретит, люди, которые всерьёз никогда не думают о жизни тех, кто не входит в их круг, распорядились о спешной переделке комплекса на Рингроке, вбросили в проект первые десятки миллионов долларов — при слишком слабом планировании, при слишком малом понимании того, что поставлено на карту и как легко это можно потерять. Это были люди большой учёности и нулевой осмотрительности, чьё воображение было искалечено тем, что их мечты не выходили за пределы фантазий о власти и утопической славе. Они могли бы закрепить инопланетный артефакт снаружи космической станции, где ни один член экипажа не подвергался бы риску; могли бы распорядиться, чтобы его носили вокруг Земли год, два, десять лет — столько, сколько потребовалось бы, чтобы обдумать все возможные пути к катастрофе. Его можно было бы не спускать на планету, пока не выбрали бы место получше, чем остров Рингрок, — в изолированной местности, — не построили бы отказоустойчивый объект и не подготовили бы как следует исследовательскую группу, обученную управлению рисками. Однако те, кто верит в революционные перемены и великие скачки вперёд, всегда приходят в трепет от обещания нового — сверх всякой меры и разума. Когда такие люди правят страной, они становятся мастерами её разорения, — и в этом случае, похоже, именно они инженеры гибели всей планеты. Что бы ни надвигалось в ближайшие дни, уже сейчас они обрекли дом Кэти на разрушение и сделали так, что её выгонят из этого непритязательного Эдема во тьму внешнюю.

Дом содрогается, и пол качается у неё под ногами так, что она едва удерживает равновесие, налетает на стол и опрокидывает один из стульев.

Либби вскрикивает, когда её швыряет на колени. Она вскакивает и хватает ружьё, выскользнувшее у неё из рук.

Белые шторы на окнах хлопают, как белые флаги, дверцы шкафчиков дребезжат, свет мигает, пол ходит ходуном. Под ногами вспучиваются и трещат шпунтованные доски; по комнате сыплется полоса щепок, будто сосновые половицы вздыбили шерсть на загривке. Уверенная, что сейчас из подвала что-то вырвется наружу, Кэти, шатаясь, бросается за Либби, выскакивает в коридор и оглядывается — и в этот миг с грохотом проваливается нечто иное: середина кухонного пола рушится в комнату внизу, утягивая за собой стол и стулья.

Хотя она оставила подвал в темноте, несколько ламп там всё ещё работают. Тени содрогаются в этом подземном пространстве, и то, что их отбрасывает, бурлит среди завалов, разбитого пола, кухонной мебели и опрокинутых стеллажей. Ей хочется знать, увидеть, понять, что там внизу, и она не может перестать прокручивать в голове то, что узнала. Оно питается не только материей, но и светом. Каждое порождение вскоре расползается в липкую жижу, в клеточный суп, который связывается с любыми примитивными формами жизни, какие только найдёт, по-прежнему стремясь пожирать всё вокруг в своём деградировавшем виде, пытаясь стать чем-то более сложным. В подвале есть свет, но есть и запас сублимированной еды — богатая добыча, топливо, на котором это биологически хаотическое существо может попытаться поддерживать себя даже тогда, когда выродится до состояния, в котором уже не сможет сохранять контакт с материнской массой на Рингроке. Желание Кэти увидеть так же велико, как и её страх, и когда шёпот поднимается из подвала, как поднимался раньше, она понимает, что её снова завлекают в состояние любопытства и извращённого влечения, которое приковывает её, как муху приковывают ослепительные узоры паутины и обещание ликёра, которым манит венерина мухоловка.

Либби тоже это понимает и дёргает Кэти за рукав.

— Не слушай. Пошли, пошли, уходим!

Кэти заглушает этот сиренный зов, мысленно повторяя строки Элиота, которые уже однажды её спасли.

Лис стоит в дальнем конце коридора на задних лапах, передние упёрты в входную дверь, голова повернута назад; он инстинктивно встревожен тем, что его убежище стало тюрьмой, которая скоро может превратиться в мертвецкую. Он лает — и ещё раз, чего раньше не делал.

Кэти знает это чувство. Когда-то весь мир принадлежал ей — прошлое, настоящее и будущее, — но потом у неё остались только остров и настоящее; прошлое стало пустошью, а будущее — лишь продолжением настоящего, дающим надежду, но не открывающим никаких перспектив.