Бенни развернулся, окидывая взглядом потолок, но из коридора на первом этаже никто не выполз и через распахнутую дверь в столовую тоже никто не появился. И на полу — ничего.

Оживлённая тем, что теперь есть что-то конкретное, за чем можно гоняться, Харпер метнулась обратно через кухню — такая же лёгкая и бесшумная, как прежде. Промелькнув мимо Бенни, она прошептала с убеждённостью:

— Гостиная.

И ускользнула, не издав ни звука в жёлтых кедах; хвостик прыгал позади, торча из прорези на задней части её бейсболки.

Шум с таким же успехом мог раздаваться и из кабинета, и из гостевого туалета, и из прихожей — не обязательно из гостиной. Казалось, Харпер отбросила прежнюю профессиональную сдержанность и уступила полному энтузиазму Нэнси Дрю. Если она рванёт прямо в гостиную, нарушитель может выйти из кабинета у неё за спиной и проломить ей голову — или откусить.

Беспокоясь не столько за себя, сколько за неё, и желая доказать, что ему не нужен укол тестостерона (если именно это она о нём думала), он поспешил следом — по коридору, в прихожую и налево, в гостиную.

Первое, что он увидел, — разбитое кресло. Его сделали в Швеции из выбеленного сикамора, вставив квадрат тонкой белой обивки в спинку и ещё один — в сиденье, под углом, так что кресло казалось не просто креслом, а ещё и транспортным средством, способным унести сидящего куда угодно с ракетной скоростью. Хотя это был прочный, отлично сделанный предмет мебели весом сорок фунтов или больше, его подняли и многократно швыряли об пол, пока он не стал выглядеть так, будто по комнате прошёл торнадо пятой категории. Две известняковые плитки размером два на два фута, послужившие наковальней, о которую кресло дробили в руины, оказались сколоты и сильно растресканы.

Второе, что заметил Бенни, — нарушителя: он уже переключился с кресла на дальний конец комнаты и стоял, уставившись на настольную люцитовую лампу с белым абажуром. Если он и не был ростом семь футов, то шесть футов и десять дюймов — точно. Чёрные ботинки, чёрные облегающие штаны, чёрная футболка — башня мышц. Ладони такие, что ими можно жонглировать шарами для боулинга. Голова выбрита. Кожа цвета мясного бульона. Белые брови. Когда он посмотрел в их сторону, глаза у него оказались выцветшего джинсового голубого. Лицо — жёсткое, словно выкованное в горне; казалось, при желании он мог бы выбить дверь одним лицом, если бы не захотел использовать кулак.

Харпер, всё ещё бойкая, но уже готовая бежать, сказала:

— Кто ты, чего ты хочешь, что ты сделал с креслом?

После мрачного молчания незнакомец заговорил голосом, который — не громкостью, а качеством, характером, самой своей основательностью — мог бы потрясти пустыню.

— Спайк, — сказал он.

Они ждали, что он добавит что-нибудь ещё, но когда стало ясно, что одного слова грубияну на данный момент достаточно, Харпер сказала:

— Спайк? И что это значит?

Нарушитель повторил первый вопрос Харпер, идеально подражая её голосу:

— «Кто ты?»

Потом вернулся к своему настоящему голосу и ответил:

— Спайк.

— Это твоё имя? Тебя зовут Спайк?

— Правосудие, — объявил громила.

— Спайк Правосудие? — спросил Бенни.

Снова голосом Харпер Спайк сказал:

— «Чего ты хочешь?»

Своим голосом он ответил:

— Правосудия.

Словно почувствовав, что Бенни может понадобиться перевод, Харпер сказала:

— Его зовут Спайк, и он хочет правосудия.

Бенни ничуть не утешало, что Спайк пока не напал на них и не оставил в том же состоянии, что кресло. Его странная манера разговаривать наводила на мысль, что он немного тугодум, но немало убийц отличаются умственной тупостью. Даже если Спайк не психопат-убийца, даже если он мягче, чем выглядит, это ещё не значит, что он просто большой безобидный увалень. В романе Джона Стейнбека «О мышах и людях» Ленни — с низким IQ и без злых намерений — случайно убивает щенка, а потом чуть менее случайно отправляет на тот свет жену Кёрли. И потом — как насчёт Боба, который стоит в гараже, словно заколдованный?

— Сломал, — сказал Спайк.

— Ты сломал правосудие? — сказала Харпер. — Ты хочешь сказать, ты нарушил закон?

Снова прибегнув к своему жутковатому подражанию ей, он сказал:

— «Что ты сделал с креслом?»

Это был третий вопрос, который она выпалила залпом.

— Сломал, — повторил он уже своим голосом.

Бенни не показалось, что Спайк сожалеет о том, что сломал кресло. Он выглядел так, будто сломает всё, что захочет сломать, — спасибо большое.

Харпер, похоже, считала: если загнать Спайка в оборону, можно захватить и удержать преимущество в этих отношениях. Бенни не верил, что она права, но не стал её отговаривать, когда она заговорила с громилой суровее.

— Уничтожать чужую собственность недопустимо. С чего ты взял, что имеешь право ломать кресло?

Спайк издалека разглядывал обломки сикамора и пояснил:

— Уродливое. Неудобное. Нелепое кресло.