Не меняя угол луча, Менгисту мог осветить лишь небольшой участок лаборатории прямо под окном. Ему приходилось продвигаться вдоль люка, ведя линзу по стеклу, и обследовать помещение по частям; Юрген и Бенни так же потихоньку двигались рядом, щурясь в франкенштейновскую глубину. Помимо загадочных машин, в комнате стояли ряды больших стеклянных коробов — как аквариумы с тщательно устроенной средой, — только они были заполнены не водой и не рыбой. С высоты и при недостаточном свете Бенни не мог разглядеть, какие образцы живут в этих застеклённых мирках. Он видел смутные силуэты, которые шмыгали, шуршали, дёргались. Ему казалось, что ни одно из этих существ не было настолько мелким, чтобы его можно было раздавить ногой. И ни одно не было таким вялым, как отравленные тараканы, которых его мать раньше хоронила на кладбище жуков на заднем дворе. Все эти насекомые, как один, казались крайне возбуждёнными — возможно, их встревожил внезапный луч света. А может, наблюдения и эксперименты жены директора довели их до полной насекомьей невменяемости.

Раздражённый ограничениями такого осмотра, Менгисту наклонил Tac Light и обнаружил, что при правильном угле может направить луч дальше по комнате, не давая при этом таких бликов, чтобы они ничего не видели. И тогда они заметили человеческую фигуру — голую и белую, как снег, — лицом от них, висящую на дальней стене лаборатории примерно на половине её высоты. Руки были раскинуты, ладони расплющены о стену над головой, ноги свисали вниз, — словно его приковали или прибили гвоздями за запястья или закрепили там каким-то ещё более жутким способом, как гигантских экзотических насекомых, приколотых к демонстрационным планшетам в люцитовых коробках в гостиной директора.

Голосом, который удивительно ровно звучал в таких обстоятельствах, Юрген прошептал:

— Это Гэлсбери?

Менгисту прошептал:

— Не знаю. Я не видел Прескотта голым.

— Я тоже не видел его голым, — сказал Юрген.

Менгисту сказал:

— Уверяю тебя, я никогда не хочу видеть другого мужчину голым — только девушек.

— Только девушек, — сказал Юрген, и Бенни поспешил согласиться голосом — таким же сорванным и дрожащим, каким он и ожидал услышать их голоса.

— Он мёртв? — спросил Юрген.

Менгисту сказал:

— Полагаю, здесь совершили тяжкую несправедливость — очень тяжкую, даже если жертва и самовлюблённый, жеманный сноб вроде Прескотта Гэлсбери.

Внизу самовлюблённый, жеманный сноб повернул голову от стены, повернул её дальше, чем должна поворачиваться человеческая голова; не на все сто восемьдесят градусов, как у юной девочки, одержимой демоном и призванной ужаснуть миллионы зрителей, но достаточно, чтобы посмотреть через плечо вверх, на люк, — и в его глазах светилось нечеловеческое серебристо-зелёное сияние.

— Это Гэлсбери. Нам крышка, — объявил Юрген и одной рукой вцепился Бенни в руку, будто ему нужна была человеческая связь в этот нечеловеческий миг; а может, он просто понял, что Бенни сейчас вскочит, потеряет равновесие и свалится с крыши. Более сильный, Юрген удержал соседа.

— Нет-нет. Пока нам ещё не крышка, — сказал Менгисту. — Если только, конечно, жена директора не узнает, что мы увидели её работу. Тогда нам крышка.

Сквозь бурный грохот собственного сердца Бенни едва расслышал, как у него вырвалось:

— Работу?

Оказалось, Гэлсбери не был прикован, не был прибит и вообще никак не был закреплён на стене. Он висел там за счёт какой-то насекомьей особенности своих ладоней или благодаря неведомой силе. Его тело сгибалось так, словно у него появились суставы там, где их раньше не было. Не выгибая спину, с ногами, по-прежнему вытянутыми позади, он дёрнул ступни вперёд, поставил подошвы на стену и полез вверх, как четырёхногий жук, — с впечатляющей присасывающей способностью.

Хотя Бенни не закричал ни тогда, когда у него на глазах отца застрелили в спину, ни в любом из бесчисленных эпизодов его необычного детства, когда крик был бы уместен, сейчас ему хотелось кричать. Но, не имея практики в криках, он смог выдать только хрипящий свист — как астматик, отчаянно нуждающийся в лекарственном ингаляторе.

Насколько мог, Менгисту следил лучом Tac Light за Гэлсбери до самого верха стены, где тот исчез из виду.

— Куда он делся? — спросил Бенни.

— На другую половину ската, — сказал Менгисту, — за конёк.

— Что он делает? — спросил Бенни.

— Идёт посмотреть на нас, — предположил Юрген.

— Полагаю, да, — согласился Менгисту.

Тут же Бенни решил никогда больше не задавать вопросов, ответы на которые он и так знает.

— Убираемся отсюда к чертям.

— Нельзя, — сказал Юрген, крепко удерживая его.

— Мы можем многому научиться из этой встречи, — сказал Менгисту. — Многому, что нам нужно знать.

Прескотт Гэлсбери — то, во что мальчик превратился или, может, ещё продолжал превращаться, — выполз частично на люк и через двойную толщу стекла посмотрел на них снизу. Бледный, безволосый, влажный, с серыми губами и жёлтыми зубами, он был страшен и отвратителен. И всё же в его облике оставалось достаточно человеческого, чтобы Бенни почувствовал к нему жалость. Чем бы ещё ни занималась миссис Бэйнберри-Смит в своей адской лаборатории, она была энтомологическим эквивалентом доктора Моро Герберта Уэллса, а удалённый кампус Академии Брайарбуш был равен острову безумного Моро. Бенни и его спутники стояли на коленях у люка, оцепенев, онемев и парализованные ужасом, — пока Гэлсбери не заговорил: голос его был приглушён стеклом, но просьба была достаточно ясной.

— Пожалуйста, пожалуйста, накормите меня, — сказал он. — Кормите меня. Кормите меня. Кормите меня!