— Ты трезвомыслящий и центрированный. Наставники здесь хотят, чтобы мы оставили позади всё детское, чтобы мы были трезвомыслящими и центрированными. У нас есть занятия по центрированности.

Бенни пожал плечами.

— Забавнее всего, — сказал Спир, — что наставники сами все с мутной головой. Профессура из дураков и неудачников… и похуже.

— Миссис Бэйнберри-Смит кажется очень милой, — сказал Бенни.

— Жучиха.

— Энтомолог.

— Её укусил экзотический паук.

Бенни снова пожал плечами.

— Печенье у неё вкусное.

— То, что пахнет грибами, или то, что пахнет луком, или то, что пахнет мокрой собачьей шерстью?

— Грибами, — сказал Бенни. — Но вкусное.

Спир подался вперёд в своём кресле и вышел из света; его светящиеся глаза потонули в глазницах. Он сказал:

— Никогда, никогда, никогда не ешь её печенье.

— Почему? Я люблю печенье.

— Она ведёт курс для десятого класса по истории Италии пятнадцатого века.

— Ну да. Она мне сказала. И что?

— Борджиа.

— Что?

— Борджиа. Екатерина Медичи. Век отравителей. Богатые, короли, травят своих же, травят кардиналов и принцесс. Все знают, что миссис Бэйнберри-Смит одержима ядами и отравителями… и ядовитыми насекомыми.

Бенни обдумал намёк мальчика — но без особой серьёзности. Миссис Бэйнберри-Смит была жутковата лишь самую малость по сравнению с Юргеном Спиром.

— В Брайарбуше многие умирают от отравления?

Спир откинулся назад, снова попав в свет торшера, и его светящиеся глаза опять проявились, точно кисло вспыхнув.

— Нет. Убийство — это не про директора и его жену. Они не хотят нас убивать. Они хотят нас изменить.

— Изменить — как?

— Я не знаю как, но я выясню. — Он закрыл глаза и отметил свою паузу серией глубоких вдохов и выдохов. Потом снова сосредоточился на Бенни. — Я верю, что ты в здравом уме, Бен Кэтспо. Я рассчитываю на то, что ты в здравом уме. Ты в здравом уме?

— Ну… вроде да. Да. Я почти уверен.

Спир постучал пальцем по груди.

— Я тоже в здравом уме. В Брайарбуше осталось не так много мальчишек в здравом уме. Большинство уже изменили.

— Жуть, — сказал Бенни.

— Да. Жуть как. Но нас не изменят, Бен. — Он съехал на край кресла, распластал ладони по подушке сиденья; всё тело напряглось, голова выдвинулась вперёд. — Мы будем присматривать друг за другом. Если я замечу малейший признак, что ты меняешься, я тебе скажу. Ты сделай то же для меня. Обещай, что сделаешь то же для меня. При малейшем признаке.

— Я сделаю то же для тебя, — пообещал Бенни, потому что в этот момент Юрген Спир напоминал тарантула, готовящегося прыгнуть. Тарантулы могли прыгать на пять футов. Спир выглядел так, словно мог рвануть с кресла на пуфик и оттуда швырнуть себя в воздух на Бенни — и точно не с благими намерениями. — Но что… что будет выглядеть как признак?

Во время следующей паузы Спир сидел, изогнув руки так, что пальцы походили на когти на подлокотниках кресла; остроконечные ногти вдавливали кожу, но ещё не протыкали её. Нижняя губа была полностью втянута в рот, глаза сузились до щёлок. Как раз когда Бенни собрался повторить вопрос, Спир сказал:

— Признак будет такой, как с Прескоттом Гэлсбери.

— А кто такой Прескотт Гэлсбери?

— Мой сосед по комнате до тебя. Ему было четырнадцать, когда… началось.

— Что с ним случилось?

— Началось с одной его лунулы.

— Что такое лунула?

— Светлый полумесяц у основания ногтя. За неделю все его лунулы стали синими. Медсестра Стиллхант — она заведует лазаретом — сказала, что это аллергическая реакция на жидкое мыло в наших душевых. Но она дура и лгунья и… что-то ещё.

— Что — «что-то ещё»? — спросил Бенни.

Спир снова подался вперёд, вышел из света; в его глазницах легли тени.

— Какая-то штука. Бог знает какая. У Гэлсбери перестали быть синие ногти после того, как его поймали за тем, что он ел муравьёв, и посадили под постоянный надзор.

— Муравьёв? Насекомых? Он ел муравьёв?

— У него была банка мёда, — сказал Спир. — Он уносил её на луга, где его никто не видел, где были муравейники. Обмазывал суповую ложку мёдом, заманивал на неё муравьёв — и ел. Ложка за ложкой. Муравьи богаты муравьиной кислотой. Говорили, что именно эта муравьиная кислота и сделала его лунулы синими.

Юрген Спир, конечно, мог быть мистификатором — или даже патологическим лжецом. Однако, несмотря на его пугающий вид, уязвимость, которую он излучал, казалась подлинной.

Страх соседа был настоящим — и заразительным, так что по спине Бенни пополз многоножковый холодок.

— Почему он ел муравьёв?

— Он не знал. Его просто тянуло. Это было то, что он обязан делать — иначе сойдёт с ума. Так он мне и сказал: «Если бы я не ел их, когда накатывало, я бы свихнулся».

— А где он сейчас? — спросил Бенни.