Бенни включил свет в гараже и открыл дверь. Он перешагнул порог, держа указательный палец на кнопке распыления перцового баллончика. Никто на него не набросился. Незваный гость мог прятаться в его внедорожнике Ford Explorer или присесть с той стороны, где его не видно, но Бенни был уверен, что он один.

Обойдя внедорожник спереди, он обнаружил, что стальной контейнер весом в тысячу фунтов, который можно было передвинуть только погрузчиком, исчез. На его месте стоял тщательно сделанный деревянный короб того же размера, богато украшенный резьбой и разноцветными, изысканно выполненными иллюстрациями. Он мог бы быть экспонатом, когда-то выставлявшимся в шатре на одной из ярмарок, которые прежде колесили по стране с весны до осени — в те времена, когда американцы ещё не захлебнулись в потоке развлечений, затопившем каждый закоулок и каждую наносекунду их жизни и смывшем простые удовольствия прежних поколений. Судя по чарующему качеству рисунка, струившегося по крышке и по стенкам контейнера, какой-нибудь состоятельный, но эксцентричный человек мог заказать его как гроб себе. Если это и правда была ярмарочная диковина, выставлявшаяся поставленной на торец, какой-нибудь зазывала непременно уверял бы, будто её привезли из Древнего Египта — или из склепа в затерянной долине, над которой нависают угрюмые горы Боснии, — или с другой планеты; после чего крышка, вероятно, распахнулась бы, и оттуда выскочил бы уродец — настоящий или бутафорский, — желтозубый, с кровавыми глазами, чтобы простаки визжали и содрогались.

Однако. Однако панорама, охватывавшая короб, была такого уровня, что освящала сам предмет. С каждой минутой Бенни всё труднее было поверить, что это полотно создано для столь низкой цели, как ярмарочное пугало. Художник предлагал множество сложных сцен в миниатюре, каждая без шва перетекавшая в следующую, — все дивно детализированные, будто Иероним Босх работал вместе с Эндрю Уайетом: высокая фантазия, выполненная с педантичной точностью, гипнотический рассказ. Уличные сцены растворялись в природных пейзажах, унылые города — в фантастических джунглях, увитых цветущими лианами, заснеженные горные луга — в пустынных шоссе, и повсюду мужчины и женщины, казалось, в панике бежали от чего-то. Вот трое мужчин спускались по ступеням столичного здания, словно за ними гнались, — их искривлённые тени бежали впереди. А вот отчаянный человек плыл по реке к спасительному берегу — и под ним поднимался тёмный левиафан.

Иногда по ночам, когда Бенни лежит на границе сна, в голову ему приходит образ чего-нибудь — скажем, льва или старого дома, — и, теряя сознание, он видит, как лев надвигается на него с пылающими глазами, или как дом распахивает дверь, в которую он входит, — и простой образ становится сном, полным движения и событий. Сейчас произошло ровно это. Он наклонился ближе к расписному коробу — и вдруг, хотя и не спал, провалился в сцену с тускло освещённым переулком в зловеще беззвучном городе. Когда появились двое мужчин и побежали к нему, он испугался нападения, но они будто не видели его и пронеслись по обе стороны, с широко раскрытыми от ужаса глазами. Потом переулок стал лестницей с множеством пролётов и площадок; когда Бенни поднимался, трое мужчин и две женщины — каждый сам по себе — спускались, как если бы за ними гналась сама Смерть с бритвенно-острой дугой косы, и всякий раз Бенни прижимался спиной к стене, чтобы его не сбили с ног. Он полностью оказался внутри этой яркой, ниспадающей панорамы, готической циклорамы, где вокруг всё двигалось: он поворачивался — и попадал из сцены в сцену, торопясь через железнодорожные пути, заставленные длинными рядами товарных вагонов, ожидающих локомотивов; через залитое лунным светом кладбище с рядами надгробий и мавзолеев; через кукурузное поле, где стебли выросли выше любого человека. Куда бы ни уносило его это видение, он встречал людей, поражённых страхом, бегущих в противоположную сторону. И он ощущал то, чего не видел: присутствие — ужасающее обликом и силой, такое, что, пожелай оно, могло бы заставить землю дрожать от шагов и говорить громче самого грома; оно всегда двигалось где-то совсем рядом, но вне поля зрения — среди лабиринта вагонов, скрытое и тьмой, и лунным светом кладбища, заслонённое густыми, увенчанными метёлками стеблями кукурузы, — но так близко и всё ближе, ближе… пока наконец не заговорило с ним голосом, холодным и твёрдым, как лёд, откалывающийся от ледника: «Я пришёл за тобой».

Эти четыре слова словно открыли люк, и Бенни выпал из видения обратно в реальность — и обнаружил, что его ладони прижаты к изображениям на гробе, если это был гроб. Люди и предметы в миниатюрных сценах двигались под его ладонями и растопыренными пальцами. Голос снова заговорил — изнутри этой штуки: «Я пришёл за тобой», — и Бенни, содрогнувшись, отшатнулся с беззвучным вскриком. Он ждал, что крышка взлетит и из короба поднимется нечто — нечто, что его прикончит.