Захожу в раздевалку и открываю свой шкафчик. Это место кишит ворами и карманниками, но никто не трогает мои вещи, не желая со мной связываться. Достаю из спортивной сумки полотенце и вытираю лицо. На светлой ткани остаются темные следы крови.

В этот момент раскрывается дверь, и в раздевалку заходит Джозеф. За ним немой тенью следует охрана. Скрип его дизайнерской обуви действует мне на нервы, как царапанье ногтей по доске.

— Что ты здесь делаешь? — спрашиваю я, вынимая чистую футболку.

Вместо ответа Джозеф прислоняется к соседнему шкафчику, достает из внутреннего кармана пачку Nat Sherman и закуривает сигарету.

— Я хотел задать тебе тот же вопрос, — он выпускает тонкую струю дыма. — Какого черта ты делаешь? Только посмотри на себя…

На дверце шкафчика висит потускневшее зеркало, но я не смотрю на свое отражение. Я и так знаю, кого в нем увижу.

Бессмысленного.

Неуправляемого.

Испорченного.

— Чего тебе не хватает? — с раздражением продолжает Джозеф. — Ты с отличием закончил Оксфорд. Перед тобой открыты все двери мира. И мне, черт возьми, непонятно, почему из всех ты выбрал самую хреновую.

— Я сам разберусь со своей жизнью, — отрезаю я. — И тебе не надо в нее лезть.

На морщинистом лбу Джозефа вздувается вена от гнева. Сенатор не привык, чтобы с ним разговаривали в таком тоне. Но мне плевать на него. Нельзя уважать того, кто всю жизнь добивается всего услужением.

— Ты спросил, что я здесь делаю? — говорит Джозеф и сам отвечает на свой вопрос. — Сегодня ночью твоего отца арестовали. Всплыли старые дела, о которых все давно должны были забыть. Ты должен вернуться.

— Я не вернусь туда, откуда меня однажды изгнали.

Снимаю с крючка серебряную цепочку с кулоном в виде половинки сердца. Надеваю ее на шею, переодеваюсь в джинсы и набрасываю на плечи куртку.

— Твой отец дал тебе все.

Я сжимаю челюсть. Ярость, которую я только что выпустил в клетке, начинает вновь меня наполнять.

«Твой отец дал тебе все».

Джозеф думает, что его слова заставят меня испытывать чувство вины. Или привязанности. Но во мне все это давно угасло.

Я громко захлопываю шкафчик.

— Он отнял у меня дом.

— Дамиан, это твой долг, — настаивает Джозеф.

Я направляюсь к выходу, переступаю порог и останавливаюсь.

— Я никому ничего не должен. Не приходи сюда больше.

Спустившись по лестнице, я открываю звуконепроницаемую дверь и оказываюсь в помещении с клетками. В каждой из них лают собаки: американские питбули, ротвейлеры и доберманы.

В отличие от других мест, где я дрался, здесь устраивают зрелища не только с людьми. И сейчас бойцовские псы ждут своего часа.

Я иду по проходу и по пути останавливаюсь около одной клетки. Поворачиваю ключ и открываю дверь со стальными прутьями. В ноздри ударяет запах собачьей мочи, когда я захожу внутрь.

При виде меня ротвейлер срывается с места и начинает лаять. Его морда испещрена шрамами и рубцами. Он рычит и клацает в воздухе клыками. Этот звук заставит вздрогнуть любого взрослого мужика.

Но я больше не испытываю страха. Нельзя одолеть того, кому нечего терять.

Оставаясь неподвижным, я смотрю в черные глаза пса. Он перестает рычать, опускает голову и, заскулив, уходит в другой конец клетки. Я достаю нож из кармана и приближаюсь к ротвейлеру.

— Мы оба знаем, что тебе сегодня не выжить. И я дам тебе шанс, — я приседаю рядом с ним.

Я перерезаю веревку, хватаю пса за ошейник и вывожу наружу.

— Теперь твоя жизнь принадлежит только тебе.

Отпускаю его и прослеживаю взглядом, как он убегает в темную ночь.

Мой отец никогда не давал никому вторых шансов.

Но я – не он.

***

Спустя несколько минут я сажусь за руль черного Jaguar. Поворачиваю ключ, и салон наполняется тяжелой музыкой. Я зажигаю фары, и их свет разрезает темное пространство парковки.

Включив передачу, я трогаюсь с места и сворачиваю на дорогу, ведущую в Лондон. Набираю скорость и смотрю в зеркало заднего вида. На моем лице остались кровавые разводы, на скуле небольшая царапина, разбитая нижняя губа.

«Ты должен вернуться».

В голове проносятся слова Джозефа. И вместо своих глаз в отражении я вижу синие глаза отца.

Свет фар освещает черный асфальт, пока папа сидит за рулем и мчится по дороге в аэропорт. Я сижу на заднем сиденье и в зеркале заднего вида встречаюсь с его взглядом.

— Мне обязательно так далеко уезжать? — спрашиваю я, нервно теребя брелок рюкзака, лежащего на коленях.

— Дамиан, — после недолгого молчания говорит папа. — Ты будешь учиться в лучшей частной школе Англии. Затем тебя ждет Оксфорд…

— Я не хочу этого! — выпаливаю я. — Я хочу остаться. Хочу быть рядом с тобой. Рядом с Ребеккой и Роуэном…

— У тебя будет все, чего не было у меня, — папа пресекает меня. — Я не хочу, чтобы ты совершил те же ошибки, которые когда-то допустил я.

Я крепче сжимаю руль, когда несусь по пустой скоростной трассе.

Меня лишили всего, что принадлежало мне по рождению.