Я молча пожимаю ему руку, вспоминая, что в детстве Роуэн не говорил такие громкие слова. Он рос худощавым, тихим и незаметным.

— Я рад, что ты вернулся. Располагайся и помни, что ты дома. Здесь все твое, — он пренебрежительно осматривает мои простые джинсы и кожаную куртку. — А я пока распоряжусь насчет твоей новой одежды.

Роуэн уходит в тот момент, когда в гостиную спускается Ребекка. Она идет в мою сторону, в ее руках папка с документами. Но внезапно сестра резко замирает на месте, словно ее ноги приросли к мрамору.

Ребекка опускает красноречивый взгляд на красную линию, проведенную на полу. Она делит гостиную на две части. Первая часть более просторная, в которой располагается мебель. Во второй находится камин и картины.

Эта линия появилась в нашем доме после того, как один из работников поместья случайно задел мамину фотографию, когда менял цветы. Рамка со снимком упала, а этого человека я больше никогда не видел.

С того дня всем запрещалось заходить за эту линию и приближаться к картинам.

Всем, кроме отца и меня.

Я подхожу к сестре и беру документы. Все страницы пронумерованы и идут по порядку. Но в начале не хватает нескольких листов.

Будто кто-то намеренно пытается стереть год, в который умерла мама.

— Кто имел доступ к этим документам? — спрашиваю я.

— Отец хранил их в сейфе, — отвечает Ребекка. — Доступ к нему имели только он и я.

«Никому не верь и будь осторожен».

В голове проносятся слова Джозефа, и я пристально смотрю на Ребекку.

— Забавно, — протягиваю я. — Отец изгнал меня, а тебе доверил все свои дела. Но до сих пор за красную линию разрешается заходить только мне.

Ребекка молчит и выглядит отстраненной.

— Я хочу увидеть отца.

— Джозеф договорился на завтра, — сообщает сестра.

Я возвращаю ей папку.

— Я устал после перелета. Отдохну у себя в спальне.

Поднимаюсь на второй этаж, рисуя в уме путь до моей комнаты. Нужно пройти налево, идти до конца коридора и упереться в массивную деревянную дверь.

В спальне царит мрак и тишина. Я зажигаю светильник и осматриваюсь. Ребекка оказалась права. Все осталось на прежних местах. Ничего не изменилось. Даже скрипит та же самая половица.

Я опускаюсь на кровать, которая теперь стала мне маленькой и тесной. Но удивительно мягкой. Обхватываю на шее кулон и закрываю глаза.

В этот момент я прокручиваю все события и пытаюсь найти первую костяшку домино, которую подтолкнули. Которая сбила все остальные фигуры в ряду.

Кому и зачем понадобились документы, связанные со смертью мамы?

***

Следующим утром я еду по мосту, соединяющему материк с островом Рикерс. На нем расположена самая крупная тюрьма Нью-Йорка. Обычным посетителям ограничен въезд на остров, кроме сотрудников и адвокатов. Но Джозефу удалось договориться.

По бокам простирается водная гладь пролива Ист-Ривер. Я поворачиваю вправо, проезжая мимо административного корпуса, и вскоре останавливаюсь рядом с тюремным кампусом для заключенных.

Заглушив мотор, я выбираюсь из машины. У входа меня встречает Джозеф и еще один мужчина в строгом костюме.

— У тебя двадцать минут, — сенатор отдает мне пропуск. — На проверке безопасности сдай все металлическое. Постарайся вести себя сдержанно и не привлекай лишнего внимания.

Мой равнодушный взгляд отчетливо говорит, что я не собираюсь слушать его нотации.

— Дамиан, это неофициальное посещение, — настаивает Джозеф. — Оно может закончиться гораздо быстрее.

Спустя примерно двадцать минут над моей головой мерцает флуоресцентная лампа, когда я сижу в комнате для свиданий с кирпичными стенами.

До этого меня осматривали два надзирателя с такой тщательностью, что я предложил им заглянуть мне в задницу в поиске шоколадного пончика. Один из них потянулся к дубинке с садисткой ухмылкой, явно мечтая устроить порку сыну самого Грэга Фэллона.

Я был не против врезать в его жирную сердитую рожу. Но, к моему разочарованию, его остановил второй страж.

Металлический скрежет заставляет меня поднять взгляд. Раскрывается дверь со стальными прутьями, и в комнату заходит тюремный надзиратель. За ним следует высокий, хорошо сложенный мужчина.

Мой взгляд встречается с синими пронзительными глазами, и у меня сжимается сердце.

Отец.

На нем серая форма заключенного, и от ее вида мне хочется крушить все вокруг.

Отец взрывал целые здания и держал в ужасе город. На его счету больше дюжины покушений, которые он пережил. Одно упоминание его имени вселяло в людей страх, а его тяжелый взгляд заставлял содрогаться.

И теперь он находится здесь, будто не был когда-то чертовым королем опасного преступного мира.

Конвоир снимает с него наручники, и я с трудом сдерживаюсь, чтобы не сжать кулаки. Нельзя показывать отцу, что я возмущен его положением.