Я люблю тебя больше жизни. Даже теперь, когда жизни уже нет.

Твоя бабушка Галя".

Боже!

Я не смогла выполнить то, что она просила. Рыдала, конечно. Весь остаток вечера и после, когда машина уносила нас в большой город. И даже тогда, когда мы возвращались в Москву, я весь полет захлебывалась горькими слезами, снова и снова перечитывая письмо самого родного моего человека.

И не могла поверить в то, что ее больше нет.

Она больше мне не позвонит.

Больше не расскажет, как у нее дела.

Не будет ждать меня в маленьком сибирском городке, суетясь на кухне и стряпая для меня пирожки с луком и яйцом.

Я больше никогда ее не обниму. Не прижмусь к груди, которая пахла домом и любовью. Не загляну в прозрачные зеленые глаза и не коснусь кончиками пальцев морщинистой щеки.

Я больше никогда не услышу ее голос...

Был человек.

А теперь его нету.

Знала бы я только, что беда не приходит одна...

***

После полуночи дам еще одну кусик, но побольше и погорячее.

Глава 40 – Наотмашь

Милана

Мама продала квартиру бабушки еще до наступления девятого дня после ее смерти.

Когда я узнала об этом, то, наверное, впервые в жизни поняла, что ненавижу женщину, которая меня родила, всей душой. Потому что это было даже не жестоко. Это было кощунственно поступать с памятью о родном человеке вот так — наплевательски.

Во-первых, потому, что не было никакой острой нужды это делать. У матери денег было — хоть жопой жуй. А вот мозгов и эмпатии — кот наплакал.

Во-вторых, она знала, что я хотела бы хоть изредка возвращаться в свой родной городок, открывать громоздким ключом вечно заедающий замок, а затем проходить внутрь и долго сидеть на скрипучем диване, представляя, что я маленькая девочка, а на кухне бабушка печет для меня блины.

А теперь у меня и того не было!

Мне элементарно не дали возможности с ней попрощаться. Так еще и памяти лишили!

Сволочи!

Но если бы только это ужасное обстоятельство траурным платком опустилось мне на плечи. Не прошло и пары дней, как мы вернулись в Москву, и громом среди ясного неба на всех нас обрушился новый удар жестокой судьбы.

Хотя кого я обманывала?

Моей матери было насрать на то, что случилось. Михаил же, скорее всего, чисто из вежливости сымитировал бурную печаль. Я видела их насквозь. В их алчных, самовлюблённых глазах не было ни тени беспокойства. Они вращались где-то на своей недостижимой орбите, взирая на остальных людей свысока и на предельном пафосе.

Все началось в очередной промозглый октябрьский день. За окнами завывал ветер, срывая со свинцовых туч капли дождя. Я ковырялась в своей порции еды, не разбирая, ни вкуса, ни запаха. Я позорно ждала, когда можно будет унести ноги из ненавистного мне дома.

Учеба стала для меня убежищем в этом штормящем мире.

А после я наконец-то должна была рухнуть в объятия своих парней. Все это время, начиная с похорон и заканчивая сегодняшним днем, мы и парой слов не обменялись, не говоря уже о близости.

Я скучала!

Адски!

И наконец-то сегодня мы должны были встретиться. Я заранее договорилась со старостой, чтобы она меня подстраховала перед матерью. Мы выдумали какой-то очень важный коллоквиум, к которому нужно было кровь из носу готовиться. И Аурелия не подвела.

Я рассказала ей басню, что взрослые не одобряют мой выбор жениха, а у нас умопомрачительная любовь до гроба. И ее романтичная натура пала. Теперь одногруппница готова была грудью бросаться на амбразуры, только бы помочь мне.

План сработал на ура. И сразу после пар, которые сегодня тянулись особенно долго, я на крыльях ночи полетела к своим мальчикам. А там уж рухнула в их крепкие объятия и тотчас разревелась, давая волю своим чувствам.

Я оплакивала бабушку. Я проклинала этот мир, где правила приличий заставили меня в самый тяжелый момент моей жизни быть порознь с теми, кого я любила, и кто любил меня.

И кто мог поддержать!

По-настоящему, черт возьми! А не так, напоказ, как это сделала моя мать — поревела показательно двадцать минут, позаламывала руки, поохала, поахала. А уже сегодня со своими инфантильными подружками отправилась на шопинг, чтобы накупить себе траурного шмотья.

Ведь это было так важно — чтобы все вокруг видели, как красиво переживает утрату матери Аллочка Ремезова. На остальное решительно фиолетово...

И вот я здесь!

Выплеснула из себя всю свою боль! Все слезы. И все разочарование.

А там уж и не заметила, как меня вытряхнули из одежды и распяли на кровати. Я, обнаженная, дрожала от предвкушения в руках Арсения и Кирилла — парней, что стали мне родными. И сейчас, кроме них двоих, у меня не было никого ближе.

И я не понимала, что я буду делать, если этот мир вдруг вздумает и их у меня забрать.