Забрали внезапно. Вероломно. И подло. Без возможности проститься…

Я должна была быть рядом с ней! Я должна была держать ее за руку!

Я обязана была сказать, что люблю ее…

А я узнала все вчера утром от матери, будучи за две с половиной тысячи километров отсюда. На меня просто вывалили самую ужасную новость в мире, а по факту словно напрочь меня обесточили.

Вокруг что-то происходило вроде бы, а я…

А я стояла на паузе, до сих пор слыша в голове страшные слова матери:

«Бабушки больше нет…»

Старушки, знакомые мне до боли, жались друг к другу на противоположной от ямы стороне. Плакали. Стирали с морщинистых щек набегающие слезы и что-то глухо причитали. Дыхание вырывалось из их ртов маленькими белыми клубочками пара, давая понять, что они еще живы.

Они — да. А моя бабушка уже нет.

И от этой пронзительной мысли вдруг стало так нестерпимо плохо, что я задохнулась. Оглянулась в полнейшей панике по сторонам и напоролась воспаленным взглядом на глаза Арса и Кира. Они стояли чуть поодаль от нас. А мне захотелось закричать, потому что мне было запрещено искать утешения у единственных людей, у которых я могла бы еще его получить.

Мать абсолютно замкнулась.

Михаил был ко всему капитально безучастен.

И я совсем потерялась, будучи один на один со своим горем.

Как в тумане прошел обряд предания земле. Каждый из присутствующих кинул горсть промерзшей глины на крышку гроба в знак вечного прощания. Кажется, я кричала, когда могилу поспешно закапывали парни из ритуального агентства. А затем просто выла, когда увидела на могильном холме установленный временный крест с черной табличкой, где почему-то было написано имя той, кто еще должна была жить и жить.

Галина Федоровна Няшина...

Через два с половиной месяца ей исполнилось бы всего-то шестьдесят четыре года. Я должна была прилететь к ней на Новый год, чтобы обнять. Чтобы поздравить. Чтобы сказать много важных слов!

Я не успела с ней попрощаться!

Я развлекалась и трахалась, когда моя бабушка здесь умирала. Совсем одна!

Боже...

Я ненавидела себя за это!

— Миш, дай ей успокоительное, — где-то на периферии сознания услышала я слова матери. А затем кто-то запихал мне в рот какую-то таблетку и заставил ее проглотить. Спустя минут пять я впала в долгожданный блаженный ступор.

Нет, мне все еще было адски больно. Но уже плевать на это. Я отрешенно смотрела через окно арендованного родителями автомобиля на то, как подружек бабушки пакуют в микроавтобус. Потом точно так же вяло следила за мелькающими перед моим взором картинками сменяющегося пейзажа.

Кладбище. Голые деревья. Мой крошечный поселок с убитыми дорогами, старыми домами и всего парой-тройкой светофоров. А потом раз — и мы приехали.

Это был единственный приличный в городе ресторан, где мать с Михаилом решили устроить поминальный обед. Мы сидели за одним столом. Братья Ремезовы напротив меня. Все остальные отдельно. Поели. Выпили.

Кто-то завел шарманку, принимаясь вспоминать, какой жизнерадостной, доброй и светлой была баба Галя. Этого я вынести уже не смогла.

Подскочила с места.

За мной тут же дернулся Кир, но Арс успел его осадить. Угнетенные взрослые не обратили на это никакого внимания. Они тупо ждали, когда все закончится и мы наконец-то сможем уехать из этого места.

Навсегда!

Мне же…

Мне же было все равно! Казалось, что в глубине моей души больше не осталось света. Ни к Киру, ни к Арсу. Они не были виноваты в этом. Только я.

Только я одна!

Не знаю, как ноги донесли меня до уборной. Как-то. Я влетела в кабинку, и меня долго там выворачивало от нервной, голодной тошноты. Там же я еще раз основательно проревелась в голос. А затем словила паническую атаку, снова и снова щипая себя за руки и пытаясь убедить припухший от паники мозг, что это все всего лишь страшный ночной кошмар.

Вот только я все никак не просыпалась...

А спустя еще минуту дверь в туалете скрипнула. И через пару секунд в мою кабинку постучали.

— Милаша?

— Теть Валь? — прохрипела я, узнавая голос нашей соседки и лучшей подруги моей бабушки.

— Да, это я. Ты как там?

— Плохо.

— Иди обниму тебя, детка.

И я пошла. Упала в теплые, пахнущие старостью и пирожками объятия. И снова заскулила, не в силах примириться с этой пугающей реальностью. А очнулась уже в коридорчике, где теть Валя усадила меня на деревянную скамеечку и протянула мне конверт. Обычный. Белый. Немного помятый. И на нем рукой моей бабушки было написано: «моей Милашке».

— Она еще прошлым летом узнала свой страшный диагноз,. Шансов у нее не было, лечить там уже было нечего. Врачи сказали, что опухоль неоперабельна. Рак поджелудочной железы четвертой стадии с метастазами в печень и брюшину. Она призналась нам всем сразу, но наказала молчать.

— Но, почему? — всхлипнула я.