Господи, это ведь было совсем недавно. А теперь казалось, что прошла целая жизнь.

В той параллельной реальности я бы никогда не решилась стать девушкой сразу для двух парней. А теперь страшилась мысли, что останусь одна. Без моих братьев Ремезовых.

Да я же...

Я без них просто сдохну!

— Хэй, Милаш, ты чего? — прижал меня к себе Арс, видя, что я стряхнула с глаз набежавшую вдруг соленую слезинку.

— Чего мокроту разводим, принцесса? — тут же нахмурился и Кир.

А я не выдержала и вывалила на них все свои страхи. Снова! Опять! Да! И успокоилась только тогда, когда они клятвенно заверили, что мы — это навсегда. До самого конца. Но больше всего тронуло меня даже не это. А то, как ласково провел по моей скуле Арсений и вдруг тихо произнес:

— Это нам нужно бояться, что ты можешь нас бросить. Не вздумай так сделать, малышка. Ты в ответе за тех, кого приручила...

Не знаю, сколько времени мы провели в бассейне. Вечность, быть может? Или больше?

Парни по очереди плавали со мной. Целовались. Дурачились в воде.

Когда же по мне прокатилась дрожь, но уже от холода, меня на руках отнесли в прогретую сауну, где усадили на горячий камень. Разнежили, массажируя тело в четыре руки.

А затем пустили в ход и свои грешные губы, снова зарождая во мне нестерпимое желание. И вновь была близость. Сначала с Кириллом издевательским медленно, почти до слез. Потом с Арсением — быстро, жестко, с каким-то отчаянным первобытным голодом.

Что было дальше, я помнила уже смутно. Меня просто уработали до невменоза. Кажется, я даже забыла собственное имя и сколько мне лет. И вообще, соображала предельно туго. Зевала и клевала носом. Мальчишки смеялись.

— Затрахали маленькую...

— Ага...

Вроде бы дальше был душ. Разумеется, втроем. А потом сразу как-то хоба — и уже мы в кровати.

Я и мои парни. В обнимку. Так, как я мечтала об этом уже очень-очень давно, чтобы можно было слушать мерный стук двух любимых мною людей всю ночь напролет.

И не было между нами больше никого. Обстоятельств. Правил приличия. Моральных устоев.

Мы все это поимели!

И нет, нам не было стыдно. Мы были счастливы!

Но утро пришло слишком рано. Слишком быстро.

И слишком беспощадно...

Я проснулась, как от выстрела. По факту — от крика матери, которой никак еще не должно было быть дома. Но мне не показалось. И я снова и снова слышала ее истошный вопль где-то из глубины дома.

— Милана! Милана, черт тебя раздери! Где ты, Милана?

И это не была ложная тревога.

О нет!

Это была истерика, срывающая в визгливые рыдания.

Я подскочила на кровати, сердце ухнуло в пятки и разбилось. Вдребезги!

Арсений смачно и трехэтажно выругался. Кирилл надсадно дышал, очевидно, пытаясь понять, что же нам делать. Но я, боясь быть застигнутой в этой спальне в компании братьев Ремезовых, пулей подскочила на ноги, натянула на тело домашний халат, едва ли попадая руками в рукава.

А затем кинулась бежать на крики матери.

По лестнице скатилась кубарем.

А там уж в полнейшем ступоре напоролась на красные, зареванные глаза мамы и потерянный, хмурый взгляд Михаила. Дрожащими пальцами стянула на горле полы халата и все же рискнула спросить:

— Мам...

Проглотила прогорклый ком и все-таки продолжила:

— Мам, что случилось?

А в ответ получила такой взгляд, будто бы я наотмашь и со всей силы ударила женщину.

И мир на секунду остановился...

Глава 39 – Пусть земля ей будет пухом…

Милана

Мне было холодно. Внутри. Снаружи.

Везде!

Полы черного пальто рвали порывы шквалистого ветра, пробираясь под кожу и стискивая сердце колючей, ледяной лапищей. Сдавливая его. Расплющивая. Убивая...

Соленые ручейки слез непрерывно катились из глаз. Это уже не было выворачивающей душу истерикой. Это было нечто намного хуже — отчаяние, как оно есть. А еще всепоглощающая боль, с которой нужно было примириться и научиться как-то жить, ибо я знала — она уже никуда не уйдет.

Она теперь со мной навсегда.

И природа будто бы чувствовала это мое всепоглощающее горе и была абсолютно со мной солидарна. В столице в это время еще стояла золотая осень, а здесь, в Сибири одним днем наступила зима. Свинцовые тучи висели низко, щедро посыпая стылую, продрогшую землю колючей ледяной крупой. А ветер истошно завывал между бесконечными крестами кладбища, будто бы сам оплакивал всех тех, кто покоился здесь среди могил.

Мать не поскупилась на похороны.

Гроб из благородного красного дерева. Венки из живых цветов. Выписанные из районного центра гробовщики в костюмах и белых перчатках. Фотограф, который совсем казался тут некстати. И священник с выездом на место — старенький и сиплый, он приосанился и читал заупокойную молитву чуть громче обычного, словно бы хотел докричаться до беспощадных небес, которые забрали у этого мира самого дорогого мне человека.