С этого момента минометные расчеты начали прицельно обстреливать этот квадрат, одновременно подавляя его непрерывным огнем пулеметов. Хёнфельду, присоединившемуся к своим бойцам, казалось, что никто живой не сможет выдержать этот плотный шквал огня. Но чертовы русские продолжали стрелять! И продолжали попадать, разбивая технику и калеча её экипажи!

Напряжение нарастало – бойцы Хёнфельда уже плотно окружили холм. Они продвигались изломанной цепью, короткими перебежками сквозь выкошенную взрывами рожь, ориентируясь на звук выстрелов. Только по звуку можно было определить, откуда стреляют. Но сколько там орудий? Два? Три? Целая батарея?

Хёнфельд был убеждён: им противостоит целая артиллерийская батарея. Иначе как объяснить эту методичность, эту точность, эту скорость и способность бить по целям под шквальным ответным огнём?

И вдруг русский перенёс огонь на его мотоциклистов, ползущих на вершину холма. Раздался очередной выстрел, и в десяти метрах от Хёнфельда взметнулся фонтан земли. Осколки просвистели над головой, по счастливой случайности не зацепив обер-лейтенанта. Ещё выстрел — и цепь мотоциклистов, шедших впереди, буквально скосило. Несколько солдат рухнули в рожь, корчась и крича от боли.

Автоматчики мгновенно сосредоточили плотный шквальный огонь по предполагаемому месту стрельбы и пошли вперед. Миномётчики дали ещё несколько залпов, и земля на склоне холма вздыбилась чёрными султанами, а затем прекратили обстрел, боясь накрыть своих.

А вражеская пушка неожиданно замолчала. Минуту, две, пять – выстрелов больше не было. Наступила звенящая, неестественная тишина, прерываемая лишь стонами раненых. Хёнфельд, не получивший даже царапины, судорожно сжимая в руке «Вальтер», медленно приподнял голову, а затем дал знак своим бойцам двигаться дальше.

Группа солдат, пригибаясь, поползла к краю перепаханного и выжженного взрывами холма. Фридрих - следом. Стебли ржи шуршали под коленями и кололи руки. Окружающий воздух был пропитан гарью, порохом и запахом свежепролитой крови.

Когда стало понятно, что выстрелы со стороны русских полностью прекратились, бойцы обер-лейтенанта, наконец-то ворвались на их позиции и замерли в полной растерянности. Они ожидали увидеть горы трупов и остатки целой артиллерийской батареи, которая два с половиной часа методично громила их элитный танковый авангард.

Но вместо этого перед Фридрихом открылась картина, повергшая его в шоковое состояние: среди груды стреляных гильз и перепаханной взрывами земли, стояла всего одна обгоревшая 45-мм противотанковая пушка с побитым осколками бронелистом. Рядом со спущенным колесом лежали еще три целых снаряда, которые противник так и не успел использовать.

А у покорёженной станины орудия неподвижно сидел советский артиллерист. Его продранная в нескольких местах гимнастёрка была чёрной от копоти и крови, а руки избиты и покрыты ожогами. В его руке лежал карабин, с разбитым осколками ложем. Лицо солдата было спокойным, а голубые глаза широко открыты. Но даже мёртвым, он так и не выпустил оружия из рук.

Солдаты обер-лейтенанта тоже застыли у бруствера соляными истуканами. Хёнфельд еще раз медленно и внимательно осмотрел позицию. Нет, он не ошибся, хоть это и было с его точки зрения просто невозможно. Один человек. Одна пушка. Два с половиной часа. Одиннадцать танков. Семь бронемашин. Десятки убитых и раненых солдат.

Высокомерное чувство расового превосходства, которое обер-лейтенант Хёнфельд испытывал ещё три часа назад, сменилось глубоким потрясением – он больше не считал эту войну увеселительной прогулкой. Обер-лейтенант понял, что вся мощь элитной передовой группы полковника Эбербаха была парализована одним-единственным человеком.

На всякий случай Фридрих проверил пульс на шее у этого красноармейца, чтобы точно убедиться в его смерти. Русский артиллерист был мертв и уже начал остывать, когда на захваченную позицию подошёл и сам оберст Эбербах. Командир отряда молча осмотрел мертвое тело, единственную пушку и три оставшихся снаряда.

А затем он сделал немыслимое: снял с головы фуражку, наклонился и закрыл погибшему бойцу глаза. За ним, не сговариваясь, сняли головные уборы и остальные офицеры, собравшиеся вокруг героически погибшего врага.

- Wennalle Soldaten desFührers sokämpfen würdenwie dieser Russe, - хорошо поставленным командирским голосом произнёс оберст, - dannhätten wirdie ganze Welterobert. So muss ein Soldat sein Vaterland verteidigen!» (Если бы все солдаты фюрера так дрались, как этот русский, тогда мы бы завоевали весь мир. Так должен солдат защищать свою Родину!)