А потом хлопки пошли один за другим, и двор заполнился его воинами.

Дальше всё было очень быстро. Она помнила, как загремели выстрелы, как кто-то что-то орал, как из тени за конюшней метнулись вампиры Джеймса и как один из них, разрубленный пополам, упал на гравий. Помнила, как в холле ей навстречу вышли трое и как её собственное тело, не спрашивая, сделало то, чего требовала кровь Кридов. Она убила их, и это было последним, что она сделала сама. Потом на неё навалились, скрутили, стянули чем-то, что жгло кожу, и красный подошёл, посмотрел сверху вниз и положил ей ладонь на лоб.

Она не видела, что стало с охраной. Она вообще больше ничего не видела: мир вывернулся, её протащило сквозь что-то тёмное и ледяное, и очнулась она уже здесь — слабая, как новорождённый котёнок, с цепями на руках.

«Дура, — думала Клара, глядя в потолок. — Какая же ты дура».

Она давно не была той простушкой из леса. Месяцы в Макгилле, десятки книг, разговоры с Элизабет и с Джеймсом — она научилась думать, и сейчас ей не нужно было объяснять, зачем её сюда притащили. Никто не отправляет демона и отряд воинов за девчонкой, которая никому не нужна. Её взяли не за то, кто она такая. Её взяли за то, чья она.

Она была слабым местом Джеймса, самым важным для него. Она носила его ребёнка, и тот, кто держал её здесь, собирался через неё дотянуться до него.

Ирэн ведь говорила своё предсказание. «Я вижу твою кровь. И если он будет рядом, я вижу и его». Нужно было исчезнуть, уйти обратно в лес, туда, где её никто не найдёт, где она снова стала бы зверем, и пусть бы Джеймс злился, пусть бы искал. Она бы выжила, выживать она умеет.

Но она поверила — в себя, в то, что стала сильнее и что теперь ей всё по плечу, и в него, в то, что для него не бывает преград, а когда Джеймс говорит что-то таким голосом, в это невозможно не верить. «Мы убьём их всех», — сказала она ему тогда, и он усмехнулся, и она была счастлива.

И вот она здесь, и убивать будут её.

Хуже всего было то, что она понимала, как он поступит. Он придёт, обязательно придёт, потому что не может не прийти, и придёт наверняка один. А там, куда он придёт, его будут ждать — и она станет тем, чем её и хотели сделать. Наживкой.

Мысль пришла сама, спокойная и очень простая. Наживка может умереть, и тогда всё будет хорошо.

Цепь достаточно длинная, чтобы обернуть вокруг шеи. Браслеты достаточно тяжёлые. Если её не станет, у них не останется ничего, чем можно надавить на Джеймса. Клара даже подняла руку и посмотрела на цепь, прикидывая длину, и несколько долгих секунд лежала так, прислушиваясь к себе.

И почувствовала, как под ладонью, которая сама собой легла на живот, что-то шевельнулось.

Она замерла, и рука легла плотнее, и вся спокойная простота её мысли рассыпалась, потому что её смерть была не только её смертью. Там, внутри, было ещё одно сердце, маленькое, и оно билось, ни в чём не виноватое, и она не имела права — ни перед ним, ни перед Джеймсом.

Она стиснула зубы и медленно опустила руку с цепью на постель.

Как же всё бесило. А сильнее всего бесила собственная беспомощность — она, Клара Крид, лежала здесь, как овца, и всё, что могла, — это ждать.

Дверь открылась неожиданно.

Клара повернула голову. В проёме стояла женщина, и первым, что бросилось в глаза, была красота — даже в тусклом свете свечи от неё становилось неуютно. Высокая, в чёрном, с распущенными чёрными волосами и бледным, безупречным, неподвижным лицом, на котором жили только глаза, тёмные, глубокие, внимательные. В руке она несла бокал с вином.

— Не спишь, — сказала женщина, и голос у неё оказался мягким, почти ленивым. — Хорошо. Я хотела на тебя посмотреть.

— Кто ты такая? — Клара рывком села и поморщилась, цепи давили. — Что вам от меня надо?! Зачем всё это?!

Женщина не ответила сразу. Она неторопливо подошла, остановилась в двух шагах от кровати, там, куда цепь не дотянулась бы, и оглядела Клару с ног до головы, задержав взгляд на животе. Взгляд был спокойный, оценивающий, и от него хотелось прикрыться.

— От тебя — ничего, — сказала она наконец. — Ты не цель, девочка. Ты поводок. Мне нужен твой Джеймс.

— Тогда зачем…

— Затем, что он придёт за тобой. — Женщина отпила вина. — Он придёт сам, без армии, потому что нетерпелив. И здесь, глядя на тебя и на то, что ты носишь, он сделает то, чего не сделал бы никогда. Он встанет на колени. И отдаст мне всё, что у него есть.

— Что — всё?

— Себя, — сказала она просто. — Его силу. Его волю. То, что горит у него внутри и что вы, смертные, так неточно называете душой. Я живу очень давно, девочка, и я поглотила многих, но такого, как он, не встречала ни разу. Он сияет. — Тёмные глаза на мгновение потеряли Клару из виду, ушли куда-то далеко, и в них проступило что-то похожее на голод. — Я выпью его. До последней капли. И стану сильнее, чем была когда-либо. А ты… ты мне для этого нужна живой. Пока.