— А я и не собирался, — бархатно отозвался маркиз. — Я просто наслаждаюсь моментом. Ты ведь не станешь отрицать, Генри, что это было феноменально. Ты годами жаловался мне на столичных дебютанток. Говорил, что среди них не встретишь женщины с острым умом, которая не будет заглядывать тебе в рот и падать в обморок от твоего титула. И вот, старый граф Сент-Клэр преподносит тебе ее на блюдечке, а ты воротишь нос только потому, что она не хлопает ресницами и носит скучные платья.

— Не путай ум с уездной изворотливостью, Ричард! — я резко повернулся к нему, чувствуя, как внутри снова вскипает глухое бешенство. — Весь ее так называемый «интеллект» зажат в рамках этой провинциальной глуши. Она не блестящая собеседница, она просто расчетливая торговка, вызубрившая пару карточных фокусов.

Ричард тихо рассмеялся, откинув голову на бархатную обивку сиденья.

— Оправдывайся как хочешь, друг мой, но она разгромила тебя на твоем же поле. И, заметь, сделала это с таким ледяным изяществом, что тебе оставалось только отступить.

Я стиснул челюсти так, что скрипнули зубы. Мой план трещал по швам. Я рассчитывал добиться расторжения этого нелепого контракта, но Жанетт не собиралась поддаваться на мои провокации. Проще было заставить подвинуться гранитную скалу.

— Она откровенно насмехается надо мной, — жестко произнес я, формулируя наконец то, что не давало мне покоя. — Она специально разыгрывает этот спектакль. Строит из себя ледяную статую, чтобы я сам вышел из себя и разорвал контракт. Она спит и видит, как Рокуэллы выплатят ее нищему отцу колоссальную неустойку. Но этому не бывать.

Ричард вновь рассмеялся, качнув головой.

— Какая поразительная проницательность, Генри. Но разве это не звучит до боли знакомо? — маркиз с безжалостной иронией посмотрел мне прямо в глаза. — Насколько я помню, твой собственный «гениальный» план заключался ровно в том же самом: довести девушку до отчаяния, чтобы она в слезах разорвала помолвку, а ее отец расплатился с тобой теми самыми землями. Согласись, возмущаться ее коварством, когда ты сам намеревался поступить с ней так подло, — это верх лицемерия.

Слова друга ударили под дых своей неприглядной правотой. Я почувствовал, как внутри вскипает еще более жгучая, едкая злость, прежде всего на самого себя. Данбар был абсолютно прав. Мой план действительно был жесток по отношению к слабой здоровьем девушке. Я собирался методично разрушить ее самообладание ради собственной выгоды.

Но признавать это вслух и сдавая позиции, я не собирался. Совесть, едва успев поднять голову, тут же была безжалостно задавлена уязвленной гордостью и инстинктом самосохранения.

— Это совершенно разные вещи! — резко парировал я, подаваясь вперед. Воздух в экипаже вдруг показался невыносимо спертым. — Я защищаю свою жизнь, Ричард! Мой отец и этот ушлый граф Сент-Клэр пытаются продать меня за жалкий клочок земли у Южного тракта. Будущего герцога Рокуэлла выменивают, словно племенного жеребца на ярмарке! И на кого? На серую, унылую моль, которая мне совершенно не пара!

Я откинулся обратно на сиденье, нервно одернув манжеты сюртука.

— Она не способна блистать в свете, лишена малейшего изящества и женственности. Я не собираюсь становиться разменной монетой в их железнодорожной сделке и хоронить себя рядом с женщиной, которая вызывает у меня лишь глухое раздражение.

— И поэтому ты злишься на нее за то, что она оказалась достаточно умна, чтобы не стать твоей удобной жертвой? — мягко добил Данбар.

Я промолчал, отвернувшись к окну.

Остаток дня я провел на взводе. Вечером, запершись в своей спальне, я так и не смог заставить себя лечь. Я мерил шагами комнату, вслушиваясь в монотонное тиканье напольных часов.

Перед глазами раз за разом всплывало ее блеклое лицо, не выражавшее ни тени эмоций, и три проклятых короля на зеленом сукне. Уязвленное эго жгло изнутри раскаленным железом, но хуже всего было то, что к этому жжению теперь примешивалось совершенно чуждое, отвратительное чувство — вина.

Слова Ричарда безжалостным эхом отдавались в голове. Он был прав. Я — лорд, наследник древнего рода, гордящийся своей честью, — вел себя как мелочный, жестокий мальчишка. Пытался психологически сломать девушку, которая точно так же оказалась заложницей чужих амбиций. Мой план по ее выживанию теперь казался мне самому низким и недостойным аристократа.

Я сжал кулаки и резко остановился у окна.

Но отступить означало добровольно надеть на себя брачный хомут. И ради кого? Ради девицы, чья кровь словно наполовину разбавлена ледяной водой? В Жанетт не было ни искры, ни кокетства, ни малейшего желания нравиться. Одно лишь ее присутствие в комнате навевало такую беспросветную, пыльную тоску, что у меня сводило скулы. Глухая темная шерсть ее нелепых платьев, бесстрастное лицо, полное отсутствие хоть каких-то живых порывов. Она напоминала ходячий бухгалтерский отчет, а не живую женщину. От нее веяло скукой, от которой хотелось лезть на стену.

При мысли о том, что мне предстоит видеть эту пресную физиономию за утренним чаем каждый день до конца жизни, меня пробирал мороз. Она не вызывала во мне ни крупицы интереса, лишь внутреннее отторжение. Я не мог, просто физически не мог заставить себя смириться с таким будущим.

Я оказался в ловушке, из которой не видел ни одного приемлемого выхода. Каждое решение либо уничтожало мою жизнь, либо унижало мою честь.