Я опустился на лавочку, обтянутую дермантином, попытался поудобнее устроить руки. Старший воспитатель затянул стяжку на совесть. Кисти уже слегка онемели, кожа под пластиком покраснела. Чертов урод, специально сделал так, чтобы мне было больно и неудобно.

Сказать честно, я и раньше не пользовался любовью со стороны церберов. Они никак не могли определиться, кто же такой Виктор Рубин. Реальный псих или в конец обнаглевший тип, который позволяет себе класть большой болт на персонал Инкубатора. Не то чтобы я хамил или нарывался. Просто игнорил воспитателей и не старался им угодить. А это в реалиях интерната уже вызов. Теперь, после случившегося со Штыком, церберы будто решили для себя — он конченый, его надо гасить.

Пожалуй, Гнус был прав. Что-то мне подсказывает, с сегодняшнего дня жизнь станет совсем невыносимой. А если к этому добавить Бурого и его дружков, так вообще тушите свет. Фишка в том, что эти уроды не будут доставать меня в открытую. Они поступят иначе. Удар прилетит исподтишка, в тот момент, когда я точно не буду этого ждать. Думаю, сразу по голове. Так, чтобы наверняка. Бурый боится меня до уссачки, а значит, сделает все, чтобы причина его страха исчезла.

Из-за деревянной двери кабинета раздался приглушенный бубнеж. Слов было не разобрать, улавливался только тон разговора. Цербер что-то "гавкал", коротко, отрывисто, как в армии. Директор отвечал изредка, тихо, будто у него вообще нет желания вести беседы. Мне показалось, Зубов пытается в чем-то его убедить.

От нечего делать принялся вертеть головой, рассматривая обстановку. Ничего интересного не обнаружил. В коридоре кроме нескольких дверей не было ни черта. В самом конце — окно. Через него виднелась часть плаца и главные ворота Инкубатора. За воротами — асфальтированная дорога, дальше — кустарник и лес.

Бубнеж за дверью резко прекратился. Наступила тишина. Видимо, директор о чем-то размышлял.

В мыслях тоже наблюдался полный штиль. Голос молчал с того момента, как я покинул карцер. То ли он решил не разговаривать со мной, идиотом. Потому как, судя по некоторым фразам, именно так меня и видел. То ли просто затаился.

Вот и славно. Хоть какая-то передышка.

Может, тварь во мне тоже понимает— происходит что-то важное. Наблюдает, смотрит, прислушивается.

Дверь кабинета распахнулась. Зубов вышел, бросил в мою сторону короткий, мрачный взгляд и указал на дверь.

— Заходи. Запомни, Рубин, молчи, пока не спросят. Отвечай только по существу. Понял?

Я кивнул. Понимаю, чего уж. Не дурак. Впрочем, если вспомнить события минувшей ночи, утверждение насчет дурака сомнительное.

Прежде встречаться с директором лично мне не приходилось. Он до бесед с воспитанниками никогда не снисходил. Обычно мы видели его на торжественных мероприятиях, иногда во дворе Инкубатора. А тут — такой поворот. Очевидно случившееся со Штыком администрация интерната считает чем-то из ряда вон выходящим, что в общем-то недалеко от истины. Знали бы они, какая хрень произошла на самом деле, вообще офигели бы.

Кабинет выглядел более чем прилично. В принципе, ожидаемо. Это мы, отбитые на всю голову придурки, жрем гнилую капусту, кашу на воде, прошлогоднюю картошку и котлеты из переработанных мясных полуфабрикатов. Спим на застиранном белье такого вида, будто в нем кого-то похоронили, потом откопали и вручили нам. У персонала условия жизни в Инкубаторе совсем другие.

Стены помещения украшали тёмно-коричневые обои со светлыми разводами. Возле окна стоял полированный стол. Напротив него — два тяжёлых кресла для посетителей. У стены — сейф. Над сейфом — портрет Президента Конфедерации.

Я бросил взгляд на этот портрет и еле сдержал ухмылку. Какой же он все-таки придурок. Из бывших поп-идолов. Волосы прилизанные, нос переделанный несколько раз, губы подозрительно пухлые. Вишенка на торте — натянутая, фальшивая улыбка, которую мы наблюдаем последние пять лет. Хотя, может он, бедолага потому и скалится, как дурачок. Бесконечные подтяжки лица это тебе не поссать сходить.

Назначение президента я вообще никогда не понимал. На кой черт нужен этот клоун, если реальная власть находится в руках Совета старейших? Наверное, основная его функция — появляться на всяких международных встречах и кивать башкой. Один черт он ничего не решает.

На подоконнике заметил полудохлую герань в горшке. Этот чахлый цветок смотрелся в кабинете директора так же чуждо, как и я.

Вблизи руководитель нашего зоопарка выглядел точь-в точь как и на расстоянии. Мужик лет пятидесяти. Аккуратный, в костюме без единой складки. Волосы зачёсаны назад, седина в висках. Про такую говорят — благородная. Очки в тонкой оправе, глаза за стёклами — спокойные, без огонька. Если бы не дорогущий костюм — сошёл бы за учителя математики в провинциальной школе. Из тех, что говорят вполголоса и никогда никого не бьют указкой.