Ржать я перестал так же резко, как и начал. Стало не смешно. Стало погано. Голос в моей голове только что орал и требовал вбить придурку Киму кадык в горло, и я еле сдержался, чтобы не сделать этого, — вот что по-настоящему настораживало.

Кем я становлюсь? Что за хрень со мной творится?

«Тряпка... Конченых надо мочить...» — снова пронеслось в башке, но потом, к счастью, всё затихло. Приступ сумасшествия закончился так же внезапно, как и появился.

Честно говоря, имелось у меня подозрение, что в башке трындит кто-то другой, как было в бункере. Если бы не одно «но». Когда перед моей физиономией летала светящаяся медуза, голос точно не принадлежал мне, он был чужим. А сейчас... сейчас это был я. Или кто-то очень сильно желающий выдать себя за меня.

Я подхватил метлу и потащился за хозблок, к теплицам. Работы там было больше всего, и это как раз то, что нужно. Час тишины. Просто час, чтобы подмести чёртов мусор и попытаться сообразить, как жить дальше с новым набором опций.

Не получилось.

За хозблоком я почти сразу натолкнулся на Штыка.

Ссыкло отирался там в одно лицо, без прикрытия. Тащил два набитых мешка с прелой листвой, согнувшись под их тяжестью. Штык пыхтел и не смотрел по сторонам, поэтому увидел меня только тогда, когда я оказался в семи метрах от него.

Парень поднял голову и в одно мгновение превратился в соляной столб. Глаза расширились, губы побелели. Мешки выпали из его ослабевших рук. Штык дёрнулся в сторону, споткнулся о собственный мусор и рухнул на задницу прямо в раскисшую лужу.

Я не двигался, ничего не говорил. Просто стоял и смотрел.

Вокруг Штыка колыхалось густое, тошнотворное болотно-жёлтое марево с прожилками какой-то гнилой прозелени. Страх. Такой плотный, что казалось, будто я стою по колено в этом дерьме. А под страхом, прикрытая паникой, пряталась ещё одна нота — тонкая, зеленовато-серая, с гнилостным отливом. Готовность сдать, настучать, донести. Не активная, а как бы отложенная. Сейчас он молчит, потому что Бурый запретил рассказывать правду и потому что боится, но если предводитель мудаков разрешит, Штык уже завтра побежит к Церберам. Выдаст им всё, что произошло ночью. Но только в вольной интерпретации. Думаю, по версии Штыка инициатором драки буду именно я.

— Не подходи! — пискнул ссыкливый придурок из лужи. — Псих, не надо! Не трогай!

Ноги сами понесли меня вперёд. Не то чтобы я решил тряхнуть Штыка. Там трясти-то некого. Он реально был напуган до усрачки. Скорее, кто-то во мне решил это за меня.

Наклонился, схватил Штыка за воротник грязной куртки и одним рывком поднял. Оказался он на удивление лёгким. Почти восемнадцать, а весит как ребёнок. Наверное, потому что ест мало, спит мало и вечно ходит с мокрыми штанами от страха перед Бурым.

Толкнул придурка к стволу старого тополя. Спина Штыка впечаталась в шершавую кору с глухим стуком. Парень закашлялся.

— Что вы рассказали воспитателям? — голос звучал ровно, холодно. И главное — никакой злости. Просто равнодушное желание узнать подробности и возможные перспективы. Будто я наблюдал за собой со стороны.

— Н-ничего! — мотнул головой Штык. Болотная дымка вокруг него сгустилась так, что казалось, вот-вот потечёт по земле. — Честное слово! Бурый запретил! Сказал, сами разберёмся! Ты же должен понимать, Псих! Раз тебя до сих пор не кинули в изолятор — значит, мы ничего не сдали! Отпусти!

Врать он и правда не врал. Но это уже не имело значения.

Со мной начало происходить что-то странное. Из самого нутра, медленно, тяжело, как поднимается из ила старая коряга, вверх к голове поползла ледяная ненависть. Не такая горячая, как в присутствии Бурого. Эта злость вообще была какой-то чужой, непонятной. Будто кто-то другой, сидящий глубоко во мне, открыл глаза, посмотрел на Штыка и решил — эта падаль зря топчет землю.

К сожалению, я не сразу понял, снова началась какая-то дичь. Наверное, потому что эмоции не были яркими, острыми. Слишком поздно сообразил, что надо срочно как-то брать под контроль очередной приступ безумия.

«Раздавить бы гниду. Заставить заткнуться навсегда».

Мысль вспыхнула сама, без моего согласия. И в ту же секунду что-то невидимое — резко, плотно, как разряд из оголённого провода — вышло из моего тела. Я не видел, что именно и как, просто почувствовал. Будто вся накопленная энергия ушла в Штыка.

Ссыкло вздрогнуло всем телом. Его глаза резко закатились, оставив только нижние белые полумесяцы. Рот открылся в немом крике, а потом звук всё-таки пришёл, рваный и запоздалый.

— А-А-А-А-А!

Истошный, высокий, нечеловеческий. Обе руки парня судорожно вцепились в собственную голову, пальцы скрючились, словно пытались вырвать волосы. Мне показалось, что череп Штыка сейчас взорвётся изнутри, и сам Штык это тоже понимает.

Из ноздрей придурка хлынула кровь, полилась по подбородку на куртку. Из правого уха тоже потекло, тонкой струйкой, медленнее.