Чем дольше она смотрела в его уставшие нефритовые глаза, тем суше становилось во рту — к тому времени, как она нашла в себе силы сглотнуть, он превратился в настоящую пустыню. Это было безумие — как быстро её старые шрамы разошлись, позволяя ужасам детства вырваться наружу. Десятилетия скорби, когда единственным другом, помогавшим нести это бремя, был череп Осты… Фрэнка.

— Ты сказал ей… ему, что я любила его? Что он значил для меня всё на свете? Что он был одной из немногих драгоценных вещей, которые держали меня на земле и давали цель? Что я никогда его не забуду? Что я жалею, что не смогла устроить ему те похороны, которые он…

— Хелс, — Кошачий Глаз удивил её, встретив этот нескончаемый поток её слов сочувствующей улыбкой. — Если я с чем-то и знаком досконально, так это с невысказанными словами, которые человек жалеет, что не произнес. Я сказал ему всё.

Слезы защипали единственный её глаз. Хелспира поспешно смахнула их, а горло сжалось почти до боли.

— Я бы не выбралась оттуда без него, — это всё, что она смогла выдавить из себя писклявым голосом.

Кошачий Глаз усмехнулся, прижав пальцы к груди:

— Посмотри, с кем ты разговариваешь. Я бы и сам здесь сейчас не стоял, если бы не Бенджамин.

Хотя слезы всё еще застилали зрение, Хелспира пробежала взглядом по письму, строчка за строчкой, пока её не охватило недоумение.

— Погоди. Здесь сказано, что он меня не помнит.

— Ну, да, — Кошачий Глаз потер затылок, — но я рассказал ему о тебе всё. Справедливости ради, Фрэнк был уже мертв, когда ты его нашла. Нельзя ведь создать любящие воспоминания без мозга, в котором они хранятся. Хорошая новость в том, что чувства могут храниться в душе, а так как животные, вроде Фрэнка, — безбожные язычники, которых не забирают в загробные миры божества, и его сущность, и его душа остаются в Эносе. Ты, может, и не живешь в его памяти, но ты будешь жить в его духе. Он был очень тронут, узнав, как много значил для тебя. Видишь?

Хелспира посмотрела туда, куда указывал Кошачий Глаз — на последнюю строчку, которую он вывел на бумаге. Мелким, витиеватым почерком было написано: В мире насилия как прекрасно любить того, кого едва знаешь.

Дрожь пробежала по её телу, и она прижала записку к груди. Любовь была редким понятием для жителей Хтонии. Осознание того, что её любовь к Фрэнку — которая статистически вообще не должна была возникнуть — превзошла жизнь и смерть… Слеза скатилась по её щеке.

— Спасибо. Это значит… всё.

Уголок его губ дернулся в улыбке:

— Боги задолжали тебе гораздо больше после всего, что заставили тебя вынести, но «всё» — это прекрасное начало. Идем?

— Да, конечно. — Дрожащими руками она вытерла остатки слез и спрятала письмо в небольшой кожаный мешочек на поясе. — Прости за эмоциональный всплеск. Это безумие — как что-то может гнить внутри, если похоронишь это на два с лишним десятилетия.

— Или на четыре года, — отозвался Бен, затягивая последний ремешок на рюкзаке.

Либо не заметив слов Бена, либо намеренно их проигнорировав, Кошачий Глаз в последний раз осмотрел поляну.

— Не нужно извинений. Кажется, мы собрали все вещи. Готова идти?

Она натянула фальшивую улыбку и кивнула.

— Отлично. — Кошачий Глаз подобрал свою косу и, усмехнувшись, вогнал её в землю. — Пойдем найдем нам волшебника и украдем его свиток.

— Или просто вежливо попросим, — вставил Бен.

— Умоляю, Бенджамин, где же тут веселье? Волшебники — общеизвестные засранцы. Особенно те, кто использует материальные компоненты, — пробормотал он с отвращением. — Держу пари на пять медных монет, что всё сведется к воровству.

Бен хмыкнул:

— Ты же знаешь, что некромантия — это просто подкатегория волшебства, верно?

— И что? Я засранец.

Бен кивнул:

— Справедливо. Но ты мой любимый засранец.

Кошачий Глаз обнял Бенджамина за костлявое плечо.

— А ты — мое любимое исчадие.

Когда они вдвоем двинулись в сторону Эверферда, живот Хелспиры скрутило, словно внутри заворочалась тысяча извивающихся червей. Как она теперь должна выполнить приказ Роуэна и обмануть Бена? Как она вообще может рискнуть лишить Кошачьего Глаза его спутника — её спутника, — когда она помнила, какой невыносимой была боль, когда у нее отобрали Фрэнка?

Её сапогам угрожала куда большая опасность, чем она думала. Если её не стошнит прямо сейчас, то лишь по прямому вмешательству самих богов.



Особая Теодора возвышался над городом, словно одинокое высокое дерево посреди бескрайней степи. За исключением того, что Эверферд был совсем не похож на степь. Город был таким же забитым, шумным и суетливым, каким она его помнила.