Восставшие тела — включая дракона — рухнули на пол, оставив после себя лишь смрад плесени и влажной земли. Нить, которую Кошачий глаз бережно обернул вокруг камня, вновь обрела свое тусклое свечение. Его изможденные пальцы дрожали, когда он поправлял их положение внутри грудной клетки Бена и произносил еще одну фразу, заклинание на языке, который Хелспира не понимала. Некогда разрозненные кости затряслись, а затем соединились в суставах.

— Бенджамин? — голос Кошачьего глаза дрогнул, когда он положил слабую руку на плечевую кость скелета. — Ты слышишь меня?

Сначала дернулись пальцы. Затем провернулся лучезапястный сустав. Обе руки дернулись, и, наконец, обмякший позвоночник выпрямился, принимая сидячее положение, прежде чем череп Бена повернулся к Кошачьему глазу.

— Черт побери, — пробормотал скелет, придерживая голову одной рукой. — Терпеть не могу, когда это случается.

Кошачий глаз выдохнул с таким облегчением, словно это был порыв ураганного ветра. Он опустил голову, будто у него не осталось сил даже держать её прямо.

— И не говори, — прошептал он, похлопав Бена по плечу. — Похоже, у некоторых здесь нет ни манер, ни инстинкта самосохранения.

Быстрое шарканье ног королевы Саэлин нарушило этот момент. Она направилась к Роуэну, который издал стон, освобождаясь из-под массивной локтевой кости дракона.

— Встать. — Она выругалась, рывком поднимая его на ноги с силой, весьма неожиданной для эльфийки старше двухсот лет. — И убирайся.

— Вы позволите этому продолжаться? — сквозь кашель и ругательства процедил Роуэн, отряхиваясь. — Он мог убить всех в этом зале.

Взгляд королевы пылал светом тысячи солнц.

— У меня есть полная готовность убить тебя самой после той выходки, что ты только что устроил, но милосердие богини Тиагон связывает мне руки. Это настоящее чудо, что ты уйдешь отсюда на своих двоих, а не потащишь за собой волочащуюся половину собственного торса. А теперь, баронет, убирайся с глаз моих.

Лицо Роуэна окрасилось в оттенок красного, который можно увидеть разве что на поле диких маков. Тем не менее он поклонился.

— Как пожелаете, Ваше Величество.

Королева подождала, пока Роуэн скроется из виду, прежде чем повернуться к Кошачьему глазу, приложив руку к сердцу.

— Я умоляю вас принять мои глубочайшие извинения. Упорство делает Роуэна ценным острием Красной Стражи, но иногда его ослепляют те самые амбиции, которые делают его столь полезным.

— Припоминаю, — пробормотал Кошачий глаз, пересекая зал, чтобы подобрать косу, которую он выронил во время хаоса. — На поле боя он всегда был тираном. Не помню, чтобы эта его мерзопакостность распространялась на ситуации вне зоны военных действий, но время способно изменить всех нас, не так ли?

Хотя его голос стал ровнее, Хелспира уловила тонкую дрожь в руках Кошачьего глаза. Похоже, он все еще пытался прийти в себя.

— Бенджамин, — королева Саэлин искренне посмотрела на скелета, — ты же знаешь, я бы никогда…

— Все в порядке, Ваше Величество, — Бен избавил её от чувства вины, подняв руки. — Сикрас успел вовремя. Никакого вреда.

— Никакого вреда? Это еще предстоит выяснить. Неожиданное нападение редко способствует дипломатическим просьбам. — Королева поджала губы, оглядывая окрестности: разрушенная стена здесь, вывороченный пол там, разбитое стекло, грязь и больше трупов, разбросанных по залу, чем на разграбленном кладбище. — Пожалуй, нам стоит закончить этот разговор в другом месте, пока Большой зал не приведут в порядок.

Кошачий глаз скрестил руки на груди:

— Просто запишите ущерб на мой счет. Насколько я понимаю, он у меня есть.

Саэлин схватила Кошачьего глаза за плечо и сжала его.

— Я не хотела, чтобы дошло до этого. Я надеялась, что спустя столько времени ты придешь к исцелению самостоятельно. Не принимай мои действия за отсутствие скорби. Имри была любимым клириком и благословенной служительницей богини Тиагон. Я любила её как сестру, Сикрас. Глубоко. Неистово. Ни одна душа в мире не заслуживает той ужасной участи, что постигла её.

Движения Кошачьего глаза стали скованными. Оставалось только гадать, от прикосновения Саэлин это или от её слов. Он ничего не ответил.

— Четыре года назад, — продолжила королева, — Вессик был лишь неудобством. Занозой под метафорическим ногтем Ниллмаса. Но его влияние распространяется, словно медленно действующий яд. Я дала вам столько времени, сколько могла, но теперь мне нужно, чтобы ты снова взялся за дело и встал на защиту своего королевства.

С легкой гримасой недовольства Кошачий глаз высвободился из захвата королевы.

— Саэлин, мне тридцать с чем-то лет. Я устал. Даже обколотый седативными ленивец начинает утро бодрее, чем я. Разве вся эта работа по «спасению королевства» не должна лечь на плечи какого-нибудь отважного подростка с необузданной магической мощью и золотым сердцем, скрывающимся под слоем гормональной агрессии?