— Канал лицевого нерва, canalis facialis. Начинается на дне внутреннего слухового прохода — meatus acusticus internus. Идет горизонтально вперед и латерально, перпендикулярно оси каменистой части. Затем у расщелины канала большого каменистого нерва поворачивает назад и латерально под прямым углом, образуя коленце канала, geniculum canalis facialis. Далее идет вдоль оси каменистой части и, наконец, меняет направление на вертикальное, открываясь на основании черепа шилососцевидным отверстием — foramen stylomastoideum.

Когда Вознесенский закончил, Козлов медленно опустился на свой стул. Он смотрел на первокурсника Климова так, словно у того на голове только что выросли рога. Это не был ответ студента первого курса. Это не был даже ответ выпускника. Перед ним стоял человек, который понимал топографию нервных стволов так, будто сам их прокладывал.

— Кто... кто с вами занимался, Климов? — глухо спросил Козлов. — Отец нанял вам профессора из Питера? Или из Германии?

— Я просто решил, что медицина — это моё призвание, Аркадий Валерьевич, — скромно, но с достоинством ответил Марк Саламонович, аккуратно положа кость обратно на стол. — И за лето немного почитал учебники. Мне можно сесть?

— Да... Да, идите, Климов, — Козлов махнул рукой, все еще пребывая в глубоком прострации. — Пять. Жирная, безоговорочная пятерка. Первая пятерка на этом курсе.

Когда Вознесенский поднимался обратно на свой второй ряд, амфитеатр провожал его взглядами, в которых смешались дикий восторг, зависть и абсолютное непонимание. Денис Шахов смотрел на него так, словно Женю похитили инопланетяне и вернули обратно в виде киборга. А Алина Воропаева, староста, провожала его тяжелым, прищуренным взглядом. В её глазах читался четкий вызов: она не верила ни единому слову про «почитал летом». Здесь крылась какая-то тайна, и она твердо решила узнать, что за игру ведет этот заносчивый мажор.

Марк Саламонович сел на свое место, взял ручку и спокойно открыл тетрадь. Первое сражение в этом чужом, старом мире было выиграно. Но впереди была долгая война за право снова стать тем, кем он был всегда — лучшим.

Глава 3. Тайны латыни и неожиданная союзница

Вторник начался для первой группы лечебного факультета с предмета, который у большинства студентов вызывал стойкую мигрень ещё на стадии взгляда на расписание. Латинский язык. «Lingua latina». Язык, на котором уже несколько веков никто не разговаривал вживую, но без которого любой будущий врач автоматически превращался в глухонемого.

Занятие проходило в небольшом, душном кабинете старого корпуса. Преподавательница, доцент Элеонора Михайловна Шапиро — сухопарая женщина неопределенного возраста с огромным пучком седых волос на затылке и тяжелым янтарным бусами на шее — методично выстукивала длинным ногтем по столу ритм латинских склонений. Она преподавала здесь уже тридцать лет и искренне считала, что человек, не способный правильно поставить ударение в слове «processus», не имеет права даже приближаться к живому человеку.

— Итак, господа, — Элеонора Михайловна окинула аудиторию скучающим взглядом через бифокальные очки. — Начнем с элементарного. Проверим, насколько ваши головы свободны от воспоминаний о прошедших выходных. Воропаева, прошу вас. Начнем с крылатых выражений. Без них медик — просто ремесленник.

Алина Воропаева, как всегда сидевшая на первом ряду в идеально отглаженном халате, мгновенно выпрямилась. Её аккуратный носик победоносно вздернулся. Судя по её виду, она всю ночь вместо сна зубрила латинские афоризмы.

— Invia est in medicina via sine lingua latina, — четко, с идеальным прононсом отчеканила Алина. — Непроходим в медицине путь без латинского языка.

— Прекрасно, Алина, — доцент Шапиро благосклонно кивнула. — А как мы скажем «Не навреди»? Главный постулат нашей профессии?

— Primum non nocere, — без запинки выдала староста.

— Замечательно. Радует, что хотя бы у старосты есть понимание дисциплины. А теперь... — взгляд Элеоноры Михайловны коварно скользнул по задним рядам и остановился на Жене Климове.

Слухи о субботнем триумфе Климова на кафедре анатомии уже разлетелись по первому курсу. Профессор Козлов, хоть и был сухарем, в курилке удивленно рассказывал коллегам, что «блатное ничтожество Климов внезапно заговорил как доцент». Шапиро в эти сказки не верила. В её понимании мажоры могли нанять репетитора по одному предмету, чтобы сдать конкретную тему, но общая эрудиция и глубинное понимание языка у таких персонажей всегда оставались на уровне плинтуса. Она решила лично сбить спесь с выскочки.

— Ну-ка, Климов, — Шапиро опёрлась подбородком на сухие ладони. — Раз уж вы так поразили профессора Козлова, давайте проверим вашу филологическую базу. Переведите мне выражение, которое обязан знать любой клиницист: «Amor et tussis non celantur».

Денис Шахов под столом тихонько хмыкнул и шепнул Марку Саламоновичу:

— Жека, это чё-то про амуры. Скажи, что любовь — это болезнь, не ошибёшься.

Марк Саламонович Вознесенский даже не шелохнулся. В своей прошлой жизни он писал научные статьи на латыни для международных консилиумов, когда это ещё требовалось по строгому академическому протоколу старой школы. Для него этот допрос был детским садом.