– Он меня оскорбил! И оттолкнул меня. А потом спросил: «Вещи собрала? Я тебе дал сутки!». Я ему: «Эдик, давай поговорим. Выслушай меня». А он: «Наслушался уже. Выметайся!».

– И что потом?

– Я сказала, что никуда не уйду. Это мой дом, и я останусь здесь. И он так рассвирепел! Ты бы видела! Орал на меня, обзывал последними словами. А потом… потом ударил меня.

– Ударил?!

Она несколько раз кивнула с несчастным видом. А потом, подняв лицо, повернула ко мне левую щеку. Там и правда алел уже припухший след от удара. Синяк, наверное, будет.

Этого я отца не ожидала. Прежде он не поднимал на нее руку никогда. Затем она показала запястья – на них тоже багровели характерные отметины. Видимо, он грубо хватал ее за руки.

– Но это еще не всё, – простонала она. – Он сказал, что вышвырнет меня вон. Потом пришел сюда, стал срывать мою одежду и бросать из окна. На улицу. Я его хватала за руки, умоляла… Он меня только отталкивал. Очень грубо… Я упала, больно ударилась, а он меня просто перешагнул и продолжил выбрасывать мои вещи.

Я сидела в полном шоке и не находила даже, что сказать. Это какое-то безумие!

– А потом ему кто-то позвонил. Он ответил и засобирался сразу. И уходя, сказал, чтобы к утру меня здесь не было. Иначе он вышвырнет меня за шкирку как блудливую собаку. Именно такими словами… – Она спрятала лицо в ладони и опять разрыдалась.

Я обняла ее за плечи, пытаясь утешить. Но что тут скажешь? Это и правда какой-то кошмар. Что бы мать ни натворила, он не должен был так себя вести.

В открытое окно задувал ветер. Я встала, закрыла створки. Оно выходит на другую сторону, поэтому я не видела этого представления. И с отцом, выходит, разминулась.

– Что делать? – сквозь слезы спросила мать.

– Ну а что еще делать? Будем паковать вещи. Снимем небольшую квартиру и переберемся туда на первое время. Ну а там видно будет…

6

Я сидела в приемной отца. Ждала, когда у него закончится совещание. Заодно разглядывала его новую секретаршу, которая сновала туда-сюда в короткой и настолько узкой юбке, что, казалось, вот-вот лопнет по швам. Блузка тоже мало скрывала ее пышную грудь.

На меня секретарша косилась настороженно, но, когда ловила мой взгляд, с деланным дружелюбием улыбалась. Я же смотрела на нее, не мигая, исподлобья.

– Может, кофе или чай? – предложила в конце концов.

– Давай. С конфетами. Ну или что там есть к чаю.

Она засуетилась, присела на корточки возле шкафчика, откуда достала чайную пару.

Из кабинета тем временем доносился отцовский рев, он был явно не в духе.

Я не первый раз заявилась к отцу на работу, но раньше не обращала на нее никакого внимания. Она для меня была как мебель. Или как картина на стене в этой же приемной.

Но сейчас я к ней пригляделась. Мать была уверена, что у отца с этой Барби намечается роман.

Прежде я думала, что это всё ее бредни. Что она таким образом пытается оправдать собственные шашни. Но, может, мать и права. Чувствовался в ней какой-то личный интерес, а еще больше – напряжение.

Она подала мне чай и вазочку с конфетами, но угоститься я не успела. Дверь отцовского кабинета распахнулась, и оттуда один за другим стали выползать его замы и начальники отделов. Некоторых я знала, других – видела впервые. Но все они как один выглядели измученными и раздавленными.

Последний – тощий мужик с землистым лицом – прикрыл за собой дверь, и я встала с кресла.

– Я доложу, – хотела опередить меня секретарша, тоже подскочив с места. Наконец я прочла бейдж на ее груди – Ольга.

– Я сама о себе доложу, – отрезала я.

И она ретировалась.

Кабинет у отца огромный как бальный зал. Посреди – длинный стол для совещаний. Еще один стол – его рабочий – в дальнем конце, у окна. За ним он сейчас и восседал в своем кресле с видом кровавого императора, притомившегося после расправы над своими поданными.

Бросил на меня сердитый взгляд и тут же смягчился. Не то чтобы подобрел, и не обрадовался, но как будто успокоился.

– Ева, хорошо, что ты пришла, – хмуро произнес он. – Я как раз хотел с тобой поговорить еще вчера. Но твоя мать устроила балаган…

Я обратила внимание, что слева на шее из-под воротника рубашки виднелись глубокие царапины. А мать вчера жаловалась, что нарощенные ногти обломала. Уж не об его ли шею?

– Ты тоже, как я поняла, вчера неплохо выступил.

Он еще сильнее нахмурился и бросил раздраженно:

– Ты ничего не знаешь. И вообще, не тебе судить.

– Но ты ее ударил!

– Другой бы на моем месте ей и вовсе голову открутил! Такое не один уважающий себя мужик бы не простил! – тут же вскипел отец, и я решила притормозить, а то ничего не добьюсь.

Я ведь не просто так сюда заявилась. Решила все-таки попробовать помирить мать с отцом.

После вчерашнего я полночи ее успокаивала. Она-то выла, то прикладывалась к отцовским запасам из бара, то вдруг куда-то собиралась мчаться как безумная – я еле ее удерживала. Сама вместе с ней чуть с ума не сошла.