— А твоей матери нужно закрыть кредит. Контракт предусматривает щедрую компенсацию семьям участников. Это так, для справки. Ее долг закроют, она получит выплаты, вам потом хватит до конца жизни.

— И ты будешь чистеньким, — выдыхаю я с ненавистью. — Любящий политик-отец и его дочь — первопроходец.

— Именно, — не отводя взгляда, ухмыляется этот скользкий гад. — Всё честно. Ты получаешь средства для матери. Я получаю очки для себя. Рыночные отношения, ничего личного.

Я смотрю на него и вижу чужого человека. Видела ли я когда-нибудь своего отца? Был ли он вообще?

— А если я откажусь? — спрашиваю тихо. — Просто плюну и уйду?

— Тогда, — он поднимается, поправляет пиджак, — через месяц вы с матерью останетесь на улице. Без жилья, без средств и с кучей долгов, которые будут расти как снежный ком. Я позабочусь, чтобы никто не помог. Никаких кредитов, никакой работы. У меня достаточно связей, дочка, — тяжело придавливает меня своим взглядом.

Потом подходит ко мне почти вплотную.

— Ты сильная, Юля, — говорит он почти ласково. — Всегда была. Выдержишь. А мать твоя — нет. Ты ведь помнишь, что у нее больное сердце. Зачем ее лишний раз расстраивать? Ты этого хочешь?

Я молчу. В горле ком, который невозможно проглотить.

Он кивает, будто я уже согласилась, и направляется к двери. У самого порога останавливается, оборачивается.

— В понедельник в восемь утра с вещами у центрального входа. Пришлю за тобой машину. Не опаздывай.

Его рука уже на дверной ручке, когда я нахожу в себе силы выговорить:

— И это всё? Всё что ты мне хотел сказать? Хороший отец! Просто идеальный!

Он поворачивается и смотрит на меня долгим нечитаемым взглядом.

— Ты подходишь под эту чертову программу, и ты примешь в ней участие, Юля. А остальное неважно. Рад был тебя увидеть.

Дверь закрывается за ним с противным хлюпающим звуком.

Я стою посреди комнаты, и меня трясёт. Только сейчас замечаю, что вцепилась в спинку кресла так, что ногти оставили вмятины в кожзаме.

Достаю коммуникатор. Мама берёт трубку после второго гудка, её голос звучит бодро, но я слышу знакомую тревожную хрипотцу. Опять давление.

— Юлечка! Ты что так поздно? Сколько можно заниматься? Сегодня суббота. Приезжай, я пирог испекла…

— Мам, — перебиваю я и замолкаю.

Что я могу ей сказать? Что мой отец, а ее бывший муж только что уничтожил мою жизнь, чтобы спасти свою шкуру? Что я улетаю неизвестно куда, к неизвестно кому, тестировать неизвестно что?

— Всё хорошо, мам, — говорю я как можно ровнее. — Просто соскучилась. Завтра заеду, ладно?

— Конечно, Юлечка, конечно. Я жду.

Я отключаю связь и смотрю в окно. За стеклом московский вечер зажигает огни, где-то там, в центре, наверняка уже сверкают неоновые вывески, летают глайдеры, люди спешат по делам. Обычная жизнь, про которую мне придется забыть.

Опускаюсь в кресло и закрываю глаза. В ушах всё ещё звучит безжалостный мужской голос:

«Я читал отчёт. Ты подходишь под программу, и ты примешь в ней участие».

3. Выбор

Понедельник настал слишком быстро. Утром я не завтракала. Кусок в горло не лез.

Мама провожала меня с улыбкой, думая, что я на учёбу. Я смотрела в ее родные, уставшие глаза и думала: если это цена, то я её заплачу.

Не решилась сказать ей даже полуправду. Потом. Позвоню уже по факту. Мне хотелось максимально оттянуть неприятные новости.

Присланный отцом глайдер забрал меня от центрального университетского входа и отвез куда-то на окраину города. Прямо в поле высился огромный новейший комплекс, который раньше был военным аэродромом.

Теперь здесь высились серебристые ангары с символикой Объединённого Правительства Земли и чужой, незнакомой вязью, которая, как я поняла, была языком тех самых ктааров. Странно, что не всеобщий, который теперь все старательно учили, начиная со школы.

Участников собралось много. Что удивило, так то, что это были в основном девушки.

Нас построили в длинную очередь. Девушек было много, несколько сотен, наверное. Разные: кто-то взволнованно перешёптывался, кто-то, наоборот, стоял с каменным лицом, кто-то плакал, прощаясь с родными, которые толпились за ограждением.

Я смотрела на них и чувствовала себя пустой. Ни страха, ни надежды. Только усталость и глухое раздражение на отца, на себя, на всю эту ситуацию.

Он, кстати, появился здесь. С толпой репортеров и камер. Встретил, демонстративно обнял меня и толкнул длинную эмоциональную речь про ответственность и долг каждого землянина сделать все для своей родной планеты. И, как он не отговаривал, но его дочь готова выполнить свой гражданский долг. И он гордится моим выбором.

Я слушала этого лицемера и скрежетала зубами от злости. Хорошо хоть улыбаться от меня не требовалось и вопросов мне не задавали. Должно быть отец подстраховался.