1. Отец

— Соколова, быстро в третью визит-комнату. К тебе отец приехал. — слышу я резкий голос декана.

Сначала мне кажется, что я ослышалась.

Отец?

Замираю с ручкой в руке. Конспект по межпланетному праву расплывается перед глазами.

Я не видела отца с моего выпускного. Официальные речи, золотая медаль, духота актового зала, вспышки камер. Он приехал на сорок минут, ровно столько, чтобы сфотографироваться с дочерью-отличницей для предвыборной кампании.

Помню, как пахло его парфюмом, дорого, чуждо, неприятно.

Отец показушно улыбался, обнял меня перед камерами, прошептал в ухо: «Умница, дочь», и исчез. Даже цветов матери не передал.

С тех пор тишина. Четыре года тишины.

— Соколова! — декан нетерпеливо барабанит пальцем по дверному косяку.

Его лысина ярко блестит под лампами, на лице читается волнение, будто к нам в универ сам президент Земли пожаловал.

— Ты меня слышишь? Твой отец очень занятой человек, нельзя заставлять его ждать!

Занятой человек. Конечно.

Слышала я краем уха. Новая предвыборная кампания в Земной Совет в самом разгаре. А тот громкий скандал, что разразился в прессе обсуждали всю эту неделю. Папочке очевидно нужно как-то сгладить волну общественного недовольства.

Интересно, что он придумал.

Закрываю тетрадь, собираю вещи с нарочитой медлительностью — пусть видит, что я не бегу по первому зову своего занятого отца. Хотя внутри всё сжимается от нехорошего предчувствия.

В коридорах университета тихо. Суббота, только несколько групп на дополнительных занятиях. Мои шаги гулко отдаются в пустоте. Третья визит-комната в конце северного крыла, та, что побольше и попрестижнее, с нормальной мебелью, а не этими пластиковыми стульями, на которых сидеть больно.

Конечно. Для такого гостя — только лучший кабинет.

Странно, что он не выцепил меня у общаги. Хотя, возможно, у него и правда времени нет ждать.

Останавливаюсь перед дверью. Сквозь матовое стекло вижу расплывчатый темный силуэт. Он там. Один.

— Заходи, Юля, — раздаётся изнутри резкий мужской голос.

Толкаю дверь.

Отец стоит у панорамного окна, за которым серое небо Москвы и верхушки деревьев в университетском парке. Оглядывается через плечо.

Он почти не изменился с момента прошлой встречи. Да и сложно было бы его не узнать, если его портретами полгорода было завешено.

Только сейчас он не под вездесущими камерами и без грима. Почти человеческое нормальное лицо. Серая кожа, морщинки видны, темные тени под глазами, но взгляд всё тот же, цепкий, оценивающий. Таким взглядом смотрят на активы, которые могут пригодиться.

— Здравствуй, — говорит он сухо..

— Здравствуй, — отвечаю коротко, оставаясь у двери.

Сумку не снимаю с плеча. Я здесь не задержусь. Не хочу говорить с ним, но разве меня кто-то спрашивает.

Он изучает меня несколько секунд. Я — его.

Отец верен себе. Несмотря на уставший вид, выглядит безупречно. Костюм за несколько тысяч кредитов, идеальная осанка, часы, которые стоят как мамина квартира. Всё при нём.

— Проходи, садись, — кивает он на кресло.

— Я постою. Что тебе нужно? — не могу скрыть агрессию в голосе.

Ненавижу его! Бросил нас, и плевать ему было, как мы живем и на что. Пока для красивой картинки не понадобилась взрослая умница-дочь.

Отец усмехается одними уголками губ. Подходит к столу, садится сам в кресло для посетителей, жестом указывая на второе. Демонстративно располагается с удобством, показывая, что время терпит. Классный приём, в его репертуаре.

Показушник!

— Дело есть к тебе, Юля, — наконец произносит он. — Важное. Присядь, не стой столбом. Я не кусаюсь.

Делаю шаг вперёд, но не сажусь. Опираюсь рукой о спинку кресла, сохраняя дистанцию.

— Я слушаю.

Он вздыхает, будто я капризный ребёнок, который мешает важному взрослому разговору.

— Как мать?

Вопрос звучит так неожиданно, что я теряюсь на секунду. Спрашивает, будто мы вчера виделись, будто имеет право.

— Нормально, — отвечаю сухо.

— Ну зачем ты врешь? — щурится он. — Кредит за магазин до сих пор висит. Я в курсе.

Конечно, в курсе. Он всегда в курсе того, что может использовать. Только ни разу не помог.

— Тебя это не касается.

— Касается, Юля.

Он подаётся вперёд, в его глазах появляется то самое холодное, расчетливое выражение, которое я помню с детства.

Внутри всё холодеет. Я знаю эту интонацию. Именно таким тоном он когда-то уговаривал маму подписать бумаги, после которых она осталась почти ни с чем после развода. Тогда у него еще не было никакого желания заниматься воспитанием дочери, и он без споров отдал меня ей.

А потом было уже поздно. Я подросла и могла сама выбирать с кем мне жить. Тут он никак уже не мог повлиять.

— Говори прямо. Что тебе нужно?