Рябой, только что выдавивший согласие, расслабляться не спешил. Напрягся. Мужик был не дурак, шрамы на физиономии просто так на не раздают и учат думать. Как говорится, пуля кое-что в голове меняет, даже если попала в задницу.

— Ну и? — хрипло нарушил он тишину и взялся за кружку. — Куда теперь? Чего стопоримся? Козыревские дела возьмем?

Я пропустил его иронию мимо ушей. Просто неспешно смахнул невидимую пылинку со стола.

— Руки пока в карманах подержи, — ровно произнес я. — Завтра пойдешь на Сенной. Обойдешь все. Присмотришься, что и как поменялось.

Григорий насупился, желваки заходили.

— Я тебе что, легавый шпик? — буркнул он.

— Присмотреться нужно, прежде чем туда соваться. Козыря нет, но многое осталось. Может, место его кто занял уже. А тут мы такие красивые и в сапогах. Опять же, где сейчас твои бывшие дружки? Как барыги себя чувствуют и ведут! И как Никифор Антипыч себя чувствует. Нужно узнать, а там и решим. Тихо, мирно, без крови.

Рябой почесал небритый подбородок, обдумывая мои слова.

Суть он уловил, судя по взгляду.

— Разузнаю, не вопрос... — процедил он, мрачно хмыкнув. — Добрый наверняка под себя гребет, он изворотливый.

Я повернул голову к дверному проему. Пелагея так и стояла в полумраке коридора. В мужские дела не совалась, но уши грела, ловя каждое слово.

— Теперь с тобой говорить будем, — негромко произнес я.

Она инстинктивно выпрямилась, чуть опустив голову, и улыбнулась. Дескать послушаем, чего ты споешь.

— Слушай меня внимательно, Пелагея. — Я выдержал короткую паузу, придавливая ее взглядом. — С сегодняшнего дня забудь про брань. Возьмешь в оборот хозяйку квартиры, вдову эту чиновничью. Путь даст тебе уроки этикета и вежества, заплатишь за них. А как освоишься — надо бы еще кого найти, чтобы испанскому языку тебя подучил... Хотя ладно, сам найду. Ну, или португальскому тебя подучу. Тоже пойдет.

Пелагея ошарашенно заморгала и уставилась на меня как юродивого.

— Какой еще, к лешему, гишпанский?! — выдала она с возмущением, всплеснув руками. — Сенька! Да я и по-нашему без крепкого словца…

— Ты чего удумал-то? — Глухой, рокочущий бас Рябого заставил девку осечься.

Рябой с кровати резко подобрался.

Я даже бровью не повел. Спокойно оперся о стол.

— Все в дом пойдет, все в семью, — спокойно ответил я. — Не боись, Гриша. Никто Пелагею пальцем не коснется. Сделаем из нее барыню, салонную провидицу. К ней чиновничьи жены да богатые купчихи со всего Петербурга побегут серебро в подоле нести, лишь бы карты им судьбу предсказали. А попутно станут тайны своих мужей на блюдечке выкладывать. Понимаешь?

Рябой замер. Он переваривал услышанное, лихорадочно прикидывая в уме масштаб. Потом шумно выдохнул через нос и разжал кулаки.

— Ну ты и жук, Пришлый… — сипло пробормотал он, косясь на притихшую сожительницу. На губах его снова прорезалась уважительная усмешка.

— Мда уж, — протянул он. — Хитер. Может, и выйдет чего. Хватка у тебя будь здоров, а с виду щенок щенком.

Его слова я проигнорировал и повернулся к Пелагее, вытащил из кармана пальто тугую стопку ассигнаций и отсчитал пятьдесят рублей.

— Это на дело, — уронил я. — Через пару месяцев будешь сидеть в шелковых платьях на бархатных диванах. Перед тобой столичные графы лебезить станут, секреты свои доверять. И деньги нести, выбор твой.

Она застыла. Гордость и страх сшиблись, но жадность вперемешку с диким любопытством перевесили. Я отчетливо видел, как зрачки ее расширились, Пелагея сглотнула, и пальцы робко, но цепко потянулись к столу. Купюры моментально исчезли в кармане передника.

— И еще, Пелагея. — Я чуть прищурился, останавливая ее. — Тот чинуша, который из тебя деньги выуживал. Помнишь? Обещал Рябого из тюремной больнички вытащить. Где он служит? В тюремном департаменте или в ином месте?

Пелагея зависла. Взгляд ее растерянно заплясал по углам, она неуверенно переступила с ноги на ногу.

— Ой, Сенюшка… — пробормотала она, растеряв всю свою бойкость. — Точно-то я тебе и не скажу сейчас. Головой тогда вообще не думала, выла целыми днями, все за милого своего волновалась, извелась вся. Не помню. Но разузнаю! Точно разузнаю, из-под земли выкопаю, раз надо.

— Узнай, — отрезал я.

Я развернулся, нахлобучил кепку, шагнул за порог и, спустившись по лестнице, медленно, с отдыхом вышел на улицу.

Мороз ослаб, превратив мостовые в серую, полужидкую кашу, в которой намертво вязли колеса тяжелых ломовых телег.

Извозчик, попавшийся у перекрестка Мясной, оказался угрюмым стариком в засаленном армяке. Его кобыла едва перебирала ногами, поминутно скользя копытами по обледенелому булыжнику. Каждая рытвина заставляла подскакивать. Приходилось сидеть прямо, намертво вцепившись пальцами в обледенелый край деревянной пролетки.