Стоило этому маньяку лишь впервые переступить порог «Сладкого лимона», как тут же, следующей ночью, бродягу свел в могилу внезапный приступ! Чем больше Билт прокручивал всё это в памяти, тем сильнее убеждался: он, словно слепой котенок, угодил в безупречно расставленный капкан.

Наблюдая за тем, как лицо трактирщика стремительно меняет оттенки, отражая горькое прозрение и жгучее раскаяние, Эмириус Ривельт едва заметно, снисходительно кивнул:

— Мой покойный отец, старый граф Ривельт, в свое время вбил мне в голову одну непреложную мудрость.

— Он говорил: всегда умей прощать своим людям их первый промах.

— Билт, тебе остается лишь возносить хвалу его милосердию.

Натянутые до предела нервы Билта разом отпустило, а душу затопила совершенно необъяснимая, щемящая волна признательности.

Он-то свято верил, что этот полубог, в котором осталось куда больше от холодного божества, нежели от смертного человека, пустит его в расход прямо на месте. Казнит, дабы преподать кровавый урок всей остальной агентурной сети. И кто бы мог помыслить, что адмирал изберет путь всепрощения!

— Ваше превосходительство… я… я… — Билт онемел, слова намертво застряли у него в пересохшем горле.

Эмириус, ни на йоту не ослабляя суровой выправки, глухо добавил:

— У той мудрости имелась и вторая половина. Она гласила: «Жестоко, безжалостно карай их за повторную оплошность». Теперь ты уяснил, как надлежит действовать впредь?

Коленопреклоненный трактирщик рывком выпрямил спину. С силой ударив правым кулаком в левую часть груди, он отчеканил:

— Моя преданность принадлежит лишь вам, господин адмирал!

Ривельт коротко кивнул, после чего перевел тяжелый взор на Клейна:

— Твое имя?

«Смотря какую именно из моих личин вы имеете в виду…» — мысленно хмыкнул сыщик, а вслух с абсолютным спокойствием ответил:

— Герман Воробей.

Адмирал внезапно умолк на пару долгих секунд. Атмосфера в подсобке сгустилась настолько, что, казалось, ее можно было резать ножом.

И когда в душе Клейна уже начали шевелиться черви липкой тревоги, Эмириус наконец нарушил тишину:

— Так это ты.

«Господин адмирал, звучит так, словно мы с вами старые приятели. А ведь я всего лишь заурядный внештатный информатор, только-только сорвавший через ваши каналы казенный куш. И даже командировочные выбить еще не успел…» — беззвучно проворчал Клейн. Впрочем, чем больше он об этом размышлял, тем прочнее крепла его внутренняя уверенность, вытесняя остатки страха.

Эмириус скупо кивнул, обращаясь сразу к обоим:

— План остается в силе.

— Однако нам потребуется скрепить его договором.

«Договором?» Клейн, превозмогая давящее величие полубога, вскинул голову и встретился взглядом с флотоводцем.

Адмирал не стал утруждать себя лишними разъяснениями. Подхватив заранее припасенные на подоконнике бумагу и ручку, он сноровисто, с размашистым шелестом принялся за письмо.

С каждым росчерком пера с кончика срывались снопы золотистых искр. Всё происходящее дышало таким неподдельным, священным величием, словно здесь, в тесной подсобке, высекались скрижали нового, незыблемого закона.

Глаза сыщика инстинктивно сузились, зрение затуманилось от нестерпимого блеска, и он был вынужден вновь покорно опустить голову.

Одному богу известно, сколько минут утекло, прежде чем Эмириус оторвал перо от бумаги. Взяв исписанный лист, он протянул его юноше:

— Поставь подпись в самом низу.

— Если условия придутся не по нраву — волен отказаться.

«И как думаете, рискну ли я сказать „нет“?» — мысленно огрызнулся Клейн. Он безмолвно наблюдал, как Билт поднимается с колен, почтительно перехватывает бумагу с ручкой и передает их ему.

Условия на листе оказались до смешного лаконичными — всего пара-тройка пунктов, жестко регламентирующих поведение Германа Воробья в шкуре Эмириуса Ривельта. Строжайше воспрещалось намеренно срывать маскировку и использовать адмиральские полномочия во вред самому заказчику. Вдобавок отдельной строкой прописывался запрет на чрезмерно интимные контакты с мисс Синтией и прочие подобные вольности.

«А я-то грешным делом полагал, что птицам столь заоблачного полета глубоко плевать на целомудрие своих фавориток… Этот флотоводец и впрямь человек старомодных, железобетонных устоев… Впрочем, я на чужое тоже не зарюсь…» — юноша виртуозно подавил рвущееся наружу любопытство и, напустив на себя вид исследователя, препарирующего сугубо академический вопрос, деловито уточнил:

— А как быть, если мисс Синтия сама проявит инициативу и возжелает близости?

Скрытый подтекст читался легко: начнешь отнекиваться и шарахаться от любовницы — она мигом почует неладное, так что сыщику требовалось понять, где именно пролегает грань дозволенного.

— Пустяки, — всё так же бесстрастно парировал Эмириус. — Пока контракт в силе, в ее присутствии ты либо напрочь лишишься всякого вожделения, либо твое тело банально откажется повиноваться.