— Вы невыносимы.

— А Вы… божественны.

Мы пересекаем площадку и я опускаю её на землю прямо перед дверями.

Позади нас горожане всё ещё смотрят. Они верят в то, что им сказали.

Или, по крайней мере, будут делать вид.

Габриэль выступает вперёд.

— Сегодня днём мы начнём возвращение в замок Эшвуд, — тихо говорит он. — Последний корабль отплывает на закате.

Кэтрин кивает.

— Тогда я должна поговорить с Вами, прежде чем Вы уедете.

Он поднимает бровь.

— Конечно.

— Я ненадолго, — говорит она, поворачиваясь ко мне.

Я киваю, хотя внутри меня что-то тревожно шевелится. Я знаю Габриэля. Я знаю, как он смотрит на неё. Я знаю, что он так старался не сказать. Но я доверяю ей. И, скрепя сердце, доверяю ему.

Мы все потеряли много крови.

И всё же…

— Две минуты, — мягко говорю я.

Она улыбается, затем исчезает за углом здания. Я смотрю, как она уходит. Затем медленно, размеренно выдыхаю и жду, что будет дальше.

КЭТРИН

Я нахожу его в его кабинете в здании суда — он упаковывает сумки. Он и сыщики Боу-стрит возвращаются в замок Эшвуд на последнем корабле, отплывающем сегодня днём.

— Вы будете преследовать моего мужа? — спрашиваю я с порога. — Он в безопасности от виселицы?

Габриэль вздрагивает от моих слов. Он поворачивается, его руки полны бумаг.

— У меня есть важные дела. На свободе убийца. Не забывайте, Вас ещё не допрашивали, герцогиня.

Не дрогнув, я задаю вопрос:

— Вы никогда не полюбите другую, не так ли?

Габриэль замирает, затем его лицо темнеет.

— Нет, Ваша Светлость, — честно отвечает он. — Моё сердце — Ваше. Навсегда. Даже если оно разбито, я не полюблю другую.

Я протягиваю руку и мягко касаюсь его локтя.

— Вы заслуживаете любви, милорд… Вы не должны делать этого с собой.

— Некоторые вещи не Вам исправлять, Ваша Светлость. Это было бы несправедливо по отношению к ней.

Наши взгляды встречаются, но его глаза полны печали по правде, которая никогда не изменится. Улыбка, которую он дарит, пуста, и я знаю — он никогда не устроит мне допрос.

Я смотрю на множество папок, накопившихся на его столе. На каждой странице исписана честь.

— Никогда не сомневайтесь в своей ценности, — напоминаю я ему. — Ибо Вы стоите даже больше, чем я.

— Это богохульство. — Габриэль кланяется, обращаясь ко мне по моему изначальному титулу, а не по тому, в который я была вписана браком. — Ваше Высочество.

Я глубоко улыбаюсь.

Мне пора домой.

ДОРИАН

Утренний свет проникает сквозь высокие окна гостиницы «Эшвуд», ловя пылинки. Общий зал в это время утра тих, но быстро наполняется.

Они все здесь. Элиза, Калеб, Бенджамин и мальчик — Грегори. Четверо выживших.

Они жмутся к камину, их тарелки почти пусты. Каша. Хлеб. Остатки бекона. Они едят с аппетитом, разговаривая друг с другом так, будто не пережили апокалипсис.

Элиза машет коркой тоста.

— Клянусь могилой моей матери, Калеб, если ты будешь так хмуриться, я выйду за тебя замуж только чтобы избавить тебя от страданий.

— Тогда я немедленно брошусь в реку, — сухо отвечает он.

Бенджамин смеётся.

— Вы уже препираетесь как старая супружеская пара. Просто поцелуйтесь и покончите с этим.

Грегори, будучи невинным парнем, с отвращением отшатывается.

— Фу.

Элиза бросает в Бенджамина салфетку. Он уворачивается. Грегори визжит от смеха и опрокидывает свой чай.

— Боже правый, — кричит Калеб. — Грегори, это третья чашка!

Ещё больше смеха.

Я останавливаюсь у порога, позволяя теплу достичь меня.

Сначала никто не замечает меня — пока Калеб не поднимает взгляд и не замирает. Элиза переводит взгляд и в тот миг, когда она видит меня, она застывает с коркой хлеба на полпути ко рту.

— Как вам гостиница? — спрашиваю я.

Они замирают. Даже Грегори выпрямляется. Все они порываются встать, но я поднимаю руку.

— Пожалуйста. Не вставайте. Наслаждайтесь едой.

Элиза всё равно встаёт и приседает в реверансе.

— Ваша Светлость.

— Правда, сидите. Вы заслужили этот покой.

Элиза ухмыляется и делает так, как велено.

Они в лучших покоях, которую может предложить гостиница, но ничто в этом не похоже на покой. Только передышка.

Мой сюртук всё ещё капает от дождя снаружи, когда я подхожу к камину и останавливаюсь у края света.

Затем я опускаюсь на одно колено — медленно, намеренно — перед Элизой.