Первое, что я осознаю, — это перебор её тонких пальцев, гладящих мои волосы. Я лежу головой на коленях Кэтрин, мягкая ткань её юбок тёплая у моей щеки, дождевая вода и лилии струятся с её кожи, проникая в мои чувства. Глаза распахиваются, и я встречаю мягкое покачивание каретного фонаря, низкий скрип колёс по мокрому камню и её лицо, смотрящее на меня сверху вниз.

Мне нужно мгновение, чтобы понять, что я жив.

И вместо лихорадочного кошмара полусмерти, последовавшего за превращением, вместо сырой агонии, пришедшей после того, как я проглотил последнюю формулу, вместо жжения.

Просто… это.

Её прикосновение.

Холодное утреннее дыхание проникает через окно кареты и я слегка шевелюсь. Её пальцы замирают, затем снова начинают гладить мои волосы.

— Ты очнулся, — шепчет она.

Моё горло пересохло.

Моё тело ноет. Пульс тяжело бьётся в ушах, но он ровный. Контролируемый. Никакой красной пелены перед глазами. Никакого звериного голода в животе.

Я поворачиваю голову ровно настолько, чтобы посмотреть на неё. Её лицо спокойно, собранно, слегка бледно от недосыпа. Её устойчивые, окутанные бурей глаза скользят вниз, и она дарит мне слабую улыбку.

— Ты был без сознания несколько часов.

— Мне ничего не снилось, — бормочу я.

Она убирает прядь волос с моего лба.

— Тебе нужен был отдых.

Я пытаюсь сесть. Она мягко помогает мне, рукой поддерживая за плечо, и я стону себе под нос.

Боги, всё болит.

— Мы почти на месте, — говорит она. — Центр Эшвуда. Он сразу за гребнем.

Снаружи туман льнёт к холмам. Деревья всё также черны от ночного дождя.

Четверо выживших едут в карете позади нас: Элиза, Калеб, Бенджамин и Грегори. Ещё недавно дети. Теперь сироты, едва дышащие, едва человеческие после того, что они увидели. Пятеро сыщиков не вернулись. Их тела — то, что удалось извлечь, — сожгли и похоронили на опушке леса. Маленький участок, отмеченный лишь камнями. Нельзя было устраивать могилы. Настоящие могилы. Не тогда, когда правду нужно похоронить глубже костей.

— То, что ты сделала там…

Я поворачиваю голову, чтобы посмотреть на неё. Слова повисают между нами, невысказанные. Тем, кем я стал. Тем, откуда я едва смог вернуться. Тем, что она видела — и во что, несмотря ни на что, решила поверить.

— Я всё ещё здесь, — тихо говорю я.

— Да, — говорит она. — Ты здесь.

Город медленно поднимается перед нами. Вереница дымоходов и шпилей, размытых туманом. Чем ближе мы подъезжаем, тем отчётливее доносятся голоса вдалеке.

Я наклоняюсь вперёд, чтобы выглянуть в окно. Улица, ведущая к зданию суда, уже заполнена. Десятки горожан выстроились вдоль дороги — некоторые в туго затянутых плащах, другие с непокрытыми головами на холоде. Через равные промежутки стоят сыщики Боу-стрит. Люди Габриэля. Держат порядок. Держат тайны.

Толпа расступается, когда наша карета подъезжает.

Дверца открывается и Кэтрин выходит первой. Наступает тишина. На ней нет ни капора, ни плаща — только простое амазонское платье с пятнами засохшей крови по подолу. Она помогает мне спуститься и я кладу одну руку поверх её, когда выхожу.

Габриэль стоит у ступеней здания суда, скрестив руки, сюртук влажный от росы. Его лицо нечитаемо. Я киваю ему. Он кивает в ответ.

— Они думают, это была лихорадка, — тихо говорит Кэтрин.

— Пусть думают.

— Лихорадка, которая унесла пятьсот жизней?

— Лихорадка, вызванная утечкой газа из шахт, — повторяю я. — И чудо. Вот, что они запомнят.

Она ничего не говорит. Только смотрит, как сыщик помогает выжившим выйти из второй кареты. Самый маленький мальчик, Грегори, спотыкается, и Кэтрин тут же оказывается рядом, приседая, чтобы подхватить его.

— Всё в порядке, — шепчет она, беря его лицо в ладони. — Теперь ты в безопасности.

Спустя мгновение он позволяет ей повести его к ступеням.

Я следую за ними. Каждое движение заставляет мои мышцы кричать. Моё тело было перестроено, но не без цены. И всё же — не боль сокрушает меня. А вид её. Лёгкость, с которой она дарит утешение. Ужасающая грация её выносливости.

Люди лишь беспокойно смотрят. Их взгляды мечутся между каретами, покрытыми пеплом, сыщиками и закутанными в плащи выжившими.

На верхней ступеньке я останавливаюсь.

Кэтрин поворачивается ко мне.

— В чём дело?

Я смотрю вниз на землю перед нами. Длинная лужа дождевой воды тянется через площадку — тёмная и скользкая. Я не знаю, почему она привлекает моё внимание. Возможно, потому что я помню это платье — то, в котором она была на балу, когда впервые вступила в этот странный, проклятый мир. Я помню, как легко мне было запачкать подол. Не говоря ни слова, я наклоняюсь и подхватываю её на руки.

Она издаёт тихий удивлённый вздох, затем — смешок, от которого перехватывает дыхание.

— Дориан…

— Не могу же я позволить Вам тащить грязь в городской особняк, Ваша Светлость.

Она кладёт руку мне на сгиб локтя.