— Мы представим все утром. Я поговорю с принцем. С вашего разрешения, я хотел бы закончить отчёт, затем вернуться для его транспортировки.

— Делайте что должны, — говорит Дориан. — Оставьте важные документы на моём столе. Они будут подписаны на рассвете.

— Благодарю. — Я встаю, киваю один раз и поворачиваюсь, чтобы уйти.

Когда я выхожу, я не оглядываюсь.

Наконец Кэтрин говорит:

— Отвратительно. Но это все Ваши улики?

— Да, — отвечаю я. — Это все мои улики.

Я заменяю банку и сумка закрывается.

Дориан проводит рукой по лицу.

— Боже всемогущий.

Кэтрин встаёт, стряхивая невидимую пыль с юбок.

— Я надеюсь, вы будете в безопасности при его транспортировке.

— Буду.

— А принц? — спрашивает она. — Ему скажут?

— Ему скажут то, что ему нужно услышать. Мы выступаем на рассвете, — ровно говорю я. — Нет нужды в театральности. Он не сбежит.

Дориан кивает.

Она не протестует, когда я встаю и желаю им обоим спокойной ночи. Она дарит мне сдержанный, грациозный кивок.

— Тогда, полагаю, этот кошмар почти закончился.

Она поворачивается и скользит из комнаты — каждый шаг плавный, отработанный. Словно она только что не смотрела в лицо безумию не мигая.

Часы спустя я жду под живой изгородью у края сада особняка, плащ накинут на плечи, сапоги утопают в земле. Мой пар клубится на холоде. Ни собак. Ни патрулей. Только гул спящего острова Эшвуд.

Карета прибывает незадолго до трёх.

Без опознавательных знаков. Маленькая. Запряжённая одной серой в яблоках лошадью.

Кучер не слезает. Но пассажир — да.

У неё силуэт Кэтрин. Те же бледные перчатки. Тот же подбитый мехом плащ. Она идёт быстро, целеустремлённо — голова опущена, движения чётки. Без фонаря. Без сопровождения. Прислуга не просыпается. Никто не видит, как она уходит.

Кроме меня.

Я следую на расстоянии. Не слишком близко. Пока нет.

Карета катится по брусчатой дорожке к меньшему портовому району поместья, где старые особняки держат ставни закрытыми, а ветер с воды завывает о камни. Она сворачивает на развилке, которую я знаю слишком хорошо — направо, где всё ещё стоит боковой дом вдовствующей герцогини.

Место, которое никто не посещал неделями.

Я слезаю с лошади и иду пешком.

Из-за железной ограды я смотрю, как она выходит, идёт по дорожке и стучит в дверь. Не тихо. Как будто она там своя. Экономка открывает. Ни вопросов. Ни недоумения. Просто кивок, и дверь распахивается.

Они приседают в реверансе, впуская её.

Я жду тридцать секунд, может, меньше. Затем подхожу к крыльцу, стараясь ступать легко на камень. Я прибываю через несколько минут после того, как она исчезает в дверях.

Дверь не заперта.

Она открывается под моей рукой без сопротивления.

Внутри всё темно. Ни даже свечи в передней. Дом тих.

Я вхожу, закрываю за собой дверь и обнажаю клинок. Спускаясь в нижние комнаты особняка, я считаю её шаги по звуку.

Сверху нет света. Только мерцание внизу.

Здесь, внизу, тишина глубже — влажный камень, старое дерево. Я следую за ними, пока путь не исчезает в коридорах для прислуги.

Затем — глубже.

Запах бьёт первым.

Старая кровь. Застоявшийся пот. Консерванты.

Коридор заканчивается ржавой дверью. Она приоткрыта на щель — достаточно.

Я под землёй. Это подвал-убежище, построенное для войны — каменные полы, железные крюки. Полки.

И тела.

Их дюжины. Не все целые.

И тут Анна поворачивается, нося её, как тонкий шёлк. Иллюзия совершенна — лицо, голос, даже осанка. Но теперь в маске есть изъян. Трещина за глазами.

Она не вздрагивает.

Только дарит усталую, элегантную улыбку.

— Тебя здесь не должно быть, Габриэль, — говорит она. — Если нас обоих поймают, Дориан будет крайне недоволен. Особенно когда вдовствующая герцогиня вернётся и найдёт нас в её доме.

Она бросает на меня взгляд искоса — всё ещё просчитывает, всё ещё ищет карту, чтобы разыграть.

— Он ревнивый муж, как никак.

Я достаю пистолет и нацеливаю его прямо в её сердце.

— Довольно, — говорю я. — Всё кончено, Анна. Сними лицо герцогини.

КЭТРИН

— Мы никогда не были равны, — голос вдовствующей герцогини источает яд, пока она кружит вокруг меня. — И это не недостаток, дитя. Это благословение. Разве ты не видишь? Ты не скована мирскими цепями равенства. У тебя есть цель куда более великая. Ты, Кэтрин, спасение, которого я ждала. Приведённая сюда ради меня, чтобы распутать проблемы.

Её глаза жестоко сверкают.

— А теперь… теперь ты умрёшь за меня. Не так ли, Кэтрин?

Я смеюсь.

— Всю свою жизнь я была окружена ядом и злобными желаниями, скрытыми за масками приторной верности. Но ты… — Я кружусь к ней, глаза пылают. — Я ошибалась. Те, кто говорит только когда хотят чего-то, когда им есть что получить, не заботятся обо мне. Они не заботятся ни о ком. Не по-настоящему.

Мой голос становится жёстким, дрожит от ярости и истощения.