Сглотнув, я снова перевожу взгляд на воду, словно ожидая, что кто-то из них вот-вот покажется на поверхности. Возможно, они действительно ушли. Они — сирены, самые жестокие из нашего рода, но я точно знаю: мы не убиваем без причины и у нас есть сердце, во что бы там ни верили моряки.

— Заткни уши обратно, — говорю я тише, хотя тревога не покидает меня; мой взгляд на мгновение задерживается на темной глади рядом с нами, прежде чем я заставляю себя отвернуться. — Это не стоит риска.

Я поудобнее перехватываю Ларка, надежнее устраивая его вес у себя на груди, и поворачиваюсь к каюте.

— Я отнесу его внутрь.

Грим кивает, достает воск из карманов и снова вставляет его в уши.

Я думаю о том, где сейчас его тень и какую цену платят эти люди, теряя их. Но один вопрос перевешивает все остальные, разрастаясь в моем сознании, словно неуправляемое пламя:

Что я только что сделала?

Глава двадцать пятая

Сирены темных вод хранят свое тревожное молчание, но угроза их присутствия все еще давит на нас, подобно надвигающейся грозовой туче. Море под нами кажется слишком неподвижным, словно оно затаило дыхание. Наблюдает за нами. Ждет. Отпугнула ли их моя песня или они просто ждут следующей возможности для нападения — я не могу сказать. Но я не стану рисковать жизнью Ларка. Или жизнью любого из людей в этой команде. Не после того, что я сделала с Крысой.

Я протягиваю кусочки воска Ларку. Свет фонаря поблескивает на его влажных волосах, и на краткий миг меня поражает, каким маленьким он все еще выглядит, стоя там в темноте. Ему нравится думать о себе как о маленьком пирате, вдвое смелее любого взрослого, но реальности этого не избежать. Он просто мальчик.

— Вставь их обратно, — говорю я, сохраняя свой голос ровным, несмотря на напряжение, овладевающее моим телом. — Затем мы найдем твоего отца.

Мне удается мягко улыбнуться, надеясь, что он чувствует искренность этой улыбки. — Хорошо?

— Хорошо, — отвечает он. Его голос дрожит, но он берет воск из моей руки и прижимает его к ушам осторожными пальцами, его челюсть сжата, словно страх — это то, что он может подчинить своей воле.

Я опускаюсь на колени рядом с ним и проверяю, насколько плотно все закрыто, осторожно надавливая до тех пор, пока не убеждаюсь, что воск сидит как надо. Когда я встаю, мои руки задерживаются на его плечах дольше, чем это необходимо. Я говорю себе, что я придаю ему устойчивости, хотя знаю, что это я сама ищу опору. Вместе мы пересекаем палубу по направлению к каютам под квартердеком, доски мягко скрипят под нашими шагами.

Сейбл должен быть где-то здесь. Интересно, можно ли сказать то же самое о его тени.

Расплывчатый ответ Грима на мой вопрос о том, где находится Сейбл, кажется мне неубедительным.

Верь в то, что он делает то, что должно быть сделано.

Я точно знаю, что он никогда не оставил бы свою команду одну без причины, поэтому, что бы он ни должен был сделать, это должно быть достаточно важно, чтобы заставить его отдалиться. Сейбл не отступает, когда дела становятся сложными, и он, безусловно, не оставляет других, чтобы они несли его бремя. Он никогда не был таким. Мысль о том, что он остался без присмотра, сжимается в острую, постоянную колющую боль под моими ребрами.

Я прикусываю внутреннюю сторону щеки и толкаю дверь в каюты.

Фонари выстроились вдоль узкого коридора, их пламя раскачивается вместе с движением корабля и отбрасывает неровный свет на изношенный деревянный пол. В дальнем конце небольшое стеклянное окно, встроенное в дверь каюты Сейбла, проливает более яркий свет в проход.

— Может быть, он там, — говорю я, оглядываясь на Ларка. Страх все еще цепляется за него, это видно по плотно сжатым плечам, но он следует за мной без колебаний.

Я замедляюсь перед дверью каюты. Моя рука зависает над защелкой. Я здесь ради Найтгласса, напоминаю я себе. Я просто привожу Ларка к его отцу. И все же мой пульс учащается, когда мои пальцы смыкаются вокруг холодного железа и я толкаю дверь, открывая ее.

Каюта переполнена.

Слишком переполнена. Мужчины заполняют пространство плечом к плечу, набившись плотнее, чем позволяет комната. Любой разговор, который они вели, умирает в тот момент, когда я вхожу внутрь. Некоторые из них выглядят опустошенными, как будто у них забрали что-то существенное. Другие смотрят на меня с открытым страхом, плечи напряжены, руки сжаты в кулаки, как будто они ожидают, что я выпущу что-то, что не смогу остановить. Что-то, что они не смогут остановить.

Я осматриваю комнату, сначала в поисках Найтгласса. Затем, не желая того, ищу Сейбла, но его здесь нет. Я сглатываю, пытаясь облегчить комок, сжимающий мое горло, в то время как дверь с тихим скрипом закрывается за нашими спинами.

Найтгласс стоит у дальней стены, наполовину повернувшись ко входу. Он выглядит изнуренным так, как я никогда раньше не видела: его поза напряжена, а черты лица заострились.