Я прикусываю губу, пытаясь решить, хочу ли я рассказать ему правду об отце. Это могло бы изменить всё, сделать наши отношения еще сложнее, чем они есть. Рассказывать ему — всё равно что открыть дверь, которую я годами держала на засове. Я стараюсь не думать об отце, о своем пиратском наследии. Это заставляет меня думать обо всех этих «что, если». Что, если бы он не умер? Что, если бы он забрал меня в тот день? Плавала бы я сейчас по морям вместе с ним, вдали от хаоса «Ноктиса»? Я не могу не задаваться вопросом: чувствовала бы я себя как дома с отцом и его командой, если бы приняла отсутствие своего хвоста и полюбила свои ноги за то, что они есть — напоминание о том, что я произошла от него? Что я где-то принадлежу.

— Мой отец научил меня, — наконец говорю я.

Сейбл поворачивается ко мне, свет подчеркивает выражение его лица, когда его брови сдвигаются к переносице, а губы подрагивают от недоумения.

— Твой отец…

— Пират, — тихо добавляю я.

Такое чувство, будто я бросила камень в стоячую воду. Мои слова разойдутся кругами, и я уже не смогу их вернуть, не смогу их контролировать.

— Пират, — повторяет он, и уголок его рта приподнимается, вырывается легкий смешок. — Должен сказать, я этого не ожидал.

Я пожимаю плечом, подтягивая колени ближе к груди.

— Полагаю, это многое объясняет, — говорит он и откидывается назад, опираясь на руки, движение непринужденное. — Например, твое воровство. Костяной амулет. Сапоги, которые на тебе.

Я поворачиваю голову к нему, пристально глядя на него, пока на затылке проступает жар. Мне приходится сдерживать смущенный смех.

— Ты заметил это?

Сейбл усмехается.

— Рыбка, я командую кораблем, полным воров. Я замечаю всё.

Мои губы сжимаются, но я не могу остановить легкую улыбку.

— Нельзя украсть то, что уже было украдено, — говорю я, слегка вскинув подбородок.

— Это, — сухо отвечает Сейбл, — в точности то, что говорит каждый пират.

Напряжение между нами смягчается, тихий смех переходит во что-то более легкое, менее гнетущее. И мы сидим так какое-то время, вслушиваясь в воду, плещущуюся о берег. Сейбл первым нарушает наше безмолвие.

— Что случилось с твоим отцом? — спрашивает он осторожно.

Я вздыхаю, не желая слишком много об этом думать, но знала, что рано или поздно он спросит, что мое признание породит еще больше вопросов. Я похоронила эту правду глубоко внутри себя, даже глубже, чем ту часть, где храню свою сирену. Это всё еще больно, даже спустя столько лет. Не думаю, что боль когда-нибудь пройдет.

— Его повесили.

Слова слетают с моих губ легче, чем я ожидала. Возможно, время сточило их острые края, облегчив их выход. Возможно, я медленно научилась жить с этой правдой.

— Мне было семь, — добавляю я спустя мгновение. — Когда мама оставила меня и велела ждать его. Я ждала, но он не пришел. Рыбаки отвезли меня в Аурелит, где королевский флот устроил из этого зрелище.

Сейбл замирает рядом со мной, но я смотрю на воду, а не на него.

— Ты была свидетельницей? — спрашивает он, и его голос — не более чем шепот.

— Да, — отвечаю я и проглатываю ком, вставший в горле. — Но потом я отправилась в Море Обновления. Я умоляла море забрать у меня это воспоминание, и оно забрало.

Когда я поворачиваюсь, чтобы посмотреть на него, его руки сжимают песок рядом с ним. Его взгляд устремлен куда-то вдаль над водой, челюсть сжата, словно он сдерживает что-то внутри.

— Мне жаль, что тебе пришлось нести это в одиночку, — наконец говорит он и медленно выдыхает через нос.

— Иногда я жалею об этом, — шепчу я, обнимая колени крепче. — Потому что это был последний раз, когда я его видела. А я позволила морю забрать это воспоминание.

Сейбл проводит большим пальцем по линии челюсти — жест, который я уже начала узнавать, он делает его, когда что-то его тревожит.

— Моего отца тоже повесили, — в конце концов говорит он. — Поверь мне, ты не хочешь этого помнить.

Он неохотно поворачивает голову в мою сторону, словно признание дается ему с большим трудом. Я одариваю его ободряющей улыбкой, которая говорит: то, что он сказал, в безопасности со мной. Что он в безопасности со мной.

Он сглатывает, затем снова смотрит на море.

— А как насчет твоей матери? Где она сейчас?

Я вздыхаю. История моей матери куда сложнее, и почему-то она ранит глубже, чем история отца.

— Мой рой бросил меня, — говорю я и осознаю, как странно это объяснение может звучать для постороннего.

— Думаю, она любила меня, — добавляю я. — Но я никогда не должна была жить в воде с другими. Я не могла. Без хвоста я была бы уязвима. А это влияет на безопасность всего роя. Она была вынуждена оставить меня в руках отца. У нее не было выбора.

Сейбл молчит, но теперь всё его внимание приковано ко мне. Воспоминание об отце и матери проносится в моей голове: он целует ее, стоя на скале у самого берега.

— Они любили друг друга, — говорю я с улыбкой на лице. — Они нежно любили друг друга. И любили меня.

— Пират и сирена… — произносит он, и в его голосе чувствуется ирония. — Как скандально.

Тишина снова повисает между нами, мы оба смотрим на воду, словно она может дать ответы на вопросы, которые ни у кого из нас не хватает смелости задать вслух.

— Ты сказал, что понимаешь, каково это… пытаться не стать монстром, — осторожно начинаю я, зная, насколько хрупко доверие, которое мы выстроили между собой.