Вспышка света подо мной отвлекает внимание от хвоста. Сначала слабая, едва различимая нить, Глим пульсирует в воде, словно дожидаясь моего превращения. Грудь сжимается, когда он дрейфует ближе, его сияние усиливается с каждым импульсом. Он замирает передо мной, затем вспыхивает — внезапно и ярко — и исчезает совсем. Чешуя моего хвоста ловит остатки света, проникающего сквозь толщу воды, ее поверхность переливается нежными оттенками розового и жемчужного, и этот перламутр напоминает мне о Море Снов.

Сеть натягивается, когда меня тянут выше, волокна все глубже впиваются в кожу, а поверхность воды прорывается, и холодный воздух сменяет уютные объятия моря.

Только тогда я понимаю, что должна была захлебнуться. Я была под водой целую вечность, и не было никакой возможности задерживать дыхание так долго. Мое тело судорожно содрогается от внезапного отсутствия воды; воздух оказывается более удушающим, чем когда-либо было утопление. Я инстинктивно открываю рот, но ничего не происходит. Паника захлестывает меня.

Я снова хватаю ртом воздух, челюсть напряженно раскрывается, но легкие лишь прерывисто дергаются, бесполезные. Мгновение назад я дышала без усилий, и только сейчас понимаю: я вовсе не задерживала дыхание.

Дрожащими руками я касаюсь горла.

Мои глаза расширяются от шока. Жабры. Конечно, у меня есть жабры. Но остались ли у меня легкие?

— Дыши, — говорит тень Сейбла, и в его голосе слышится требование. — Просто дыши. Медленно.

Наши взгляды встречаются, когда сеть резко дергается, вытаскивая меня из моря целиком, и вода тяжелыми потоками стекает с моего тела. Грудь снова спазматически сокращается, пока я пытаюсь вдохнуть воздух в легкие, которые теперь кажутся такими чужими, такими бесполезными. В поле зрения появляется палуба. Из-за нехватки кислорода голоса вокруг становятся далекими и искаженными. Они с силой перетаскивают меня через леера, мой хвост, тяжелый и безжизненный, волочится следом, пока истощение проникает в самые кости.

Зрение меркнет, и я заставляю себя открыть глаза.

Сейбл стоит у грот-мачты; трое мужчин удерживают его, вцепившись в плечи и руки, пока он отчаянно бьется, пытаясь вырваться. Его кожа в полосах крови, и даже отсюда я вижу, как часто и тяжело вздымается его грудь. Он выкрикивает мое имя, снова и снова, и весь мой мир сужается до него.

До его серых глаз, напоминающих море перед сильным штормом. До его голоса, лишенного привычной властности и уверенности, пока он борется с пленившими его людьми. Отчаянный. Мой взгляд замирает на его лице, на напряжении, прорезавшем каждую черточку, на темных волосах, что обычно лежали на голове короной, а теперь прилипли ко лбу, пропитанные кровью.

Они волокут меня прочь от него. Каждое движение отзывается во мне толчком, но боль едва ощутима на фоне удушающего отсутствия моря. Его взгляд не покидает мой, даже когда расстояние между нами растет, а они тащат меня к сходням, соединяющим два корабля.

— Я найду тебя!

Его голос ломается на этом обещании, звук прорезает туман, сгущающийся в моем сознании. Его тень жмется совсем рядом, прилипая к моему боку, но когда я пытаюсь протянуть к ней руку, пальцы не слушаются. Тьма наступает, пожирая последние осколки света и звука.

Последнее, что я вижу — это его лицо: не того человека, которого держат руки охотников, а ту тень, что выбрала меня и до сих пор отказывается отпускать.

Из последних сил я кричу, и этот звук вырывается из груди — напряженная, почти скрипучая нота, разносящаяся эхом по пещере.

Затем всё исчезает.

Глава тридцать девятая

Боль выбивает воздух из легких, а сухость стягивает кожу, заставляя нежную поверхность моей чешуи твердеть и ныть.

Я не помню пути сюда.

Остались лишь фрагменты — разрозненные куски без порядка и смысла. Воздух был удушающим в трюме корабля, где они держали меня в тесной клетке, словно беспомощную рыбу. Они время от времени небрежно плескали на меня соленой водой, едва ли достаточно, чтобы поддерживать жизнь. Влага испарялась слишком быстро, и я несколько раз была на волосок от смерти, спасаясь лишь благодаря кружкам воды, которые они выливали на меня.

Я всегда представляла день своей трансформации самым счастливым днем в жизни, и, по правде говоря, никогда не переставала цепляться за эту надежду. Какое-то время, совсем недолго, так оно и было. Тот самый первый проблеск, та блаженная боль, вид мерцающей чешуи — всё это ощущалось как начало моей настоящей жизни.

Но, возможно, это было началом конца.

По мере того как сознание проясняется, я всё острее чувствую неестественное напряжение, тянущее всё тело. Веревки врезаются в плоть на запястьях, делая любое движение невозможным. Но именно сама поза посылает волны боли, разрывающие меня изнутри.

Я вишу вниз головой. Давление мгновенно концентрируется в черепе, а мой хвост, закрепленный где-то сверху, принимает на себя весь мой вес. Каждое крошечное движение отзывается агонией во всей его длине.