Я вспоминаю, как они говорили о нем прошлой ночью, об этом так называемом Глиме. О том, что они хотят следовать за ним в Интермарию.

— И как морская ведьма, — продолжает он, голос снова становится холодным, — ты должна точно знать, что это такое.

Мое сердце пропускает удар, я заставляю свое лицо принять безразличное выражение, вскидывая подбородок выше.

— Разумеется.

Его взгляд задерживается на мне чуть дольше, чем следует. Его серые глаза ищут в моих глаза трещину в той маске, которую я так тщательно создавала. На его лице промелькнуло понимание.

— Разумеется, — эхом отзывается он низким голосом, и теперь я уверена: он знает, что я лгу.

Ветер усиливается, дергая мое платье, и я проглатываю комок, застрявший в горле.

— Что ж, рыбка. Мы поговорим завтра. А пока мне нужно выровнять корабль и приструнить команду. — Он разворачивается и бросает через плечо: — Парни, идите заберите ведьму.

Стеклянная дверь распахивается. На балкон первым ступает широкоплечий пират, неся цепи и кандалы. Вслед за ним — жилистый, с кожаным ремешком в кулаке.

— Ты должна понять, — Сейбл наклоняется ближе, его голос звучит тихо, вызывая у меня дрожь. — Мы не можем позволить морской ведьме бродить на свободе и вытворять свои злобные фокусы. Прости, милая.

Он выпрямляется, и на его губах вновь играет легкая усмешка, словно всё это — лишь спектакль, поставленный для собственного развлечения.

— В трюм ее, — приказывает он, и в его тоне проскальзывает жестокость. — И найдите мою чертову шляпу, — бросает он через плечо и исчезает в камбузе, оставляя своих людей заканчивать работу.

— Только посмейте сунуть этот грязный кож... — Мой крик обрывается, когда жилистый пират впихивает кожаный ремешок мне в рот и туго затягивает его. Вкус соли и старого дубильного вещества заливает язык. Я пытаюсь выплюнуть его, но могу лишь давиться. Другой пират хватает меня за запястья, но я отказываюсь сдаваться без боя. Я вырываюсь, едва не теряя равновесие, а затем, назло, бросаюсь на него. Я наношу удар, который лишь отскакивает от его плеч. Я слепо царапаю воздух, ногти скользят по коже или одежде, пока гнев и страх берут верх над моими действиями.

— Эта — с характером, — бормочет один из них, хватая меня за запястья и защелкивая наручники с металлическим лязгом. Естественно, я тут же проверяю их на прочность, дергая за путы, но железо впивается в кожу больнее, чем я ожидала.

— Ага, точно. Напоминает сестру капитана, — добавляет другой со смешком.

Ненависть жжет в моих глазах, но, хотя они и слезятся, ни одна слезинка не падает. Я не доставлю им такого удовольствия, хотя тяжесть этого момента давит невыносимо.

За один день моя жизнь перевернулась. Судьба не может быть настолько жестокой. Лишить меня хвоста и бросить в лапы пиратам. Гнев острой змеей обвивается в груди — на весь мир, на море, на саму себя. Больше всего — на себя. Я не должна была позволить всему зайти так далеко, но у меня почти не было выбора.

Они без сопротивления ведут меня на орлоп-дек. С каждым шагом конечности наливаются свинцом от истощения, и я понимаю, что прятаться больше негде, поэтому сдаюсь. Воздух в брюхе корабля становится густым. Деготь и соль оседают на языке, обжигая горло. Я не скучала по этому запаху. Они толкают меня в одну из двух клеток, заковывают лодыжки в кандалы и крепят цепи к кольцу, вбитому глубоко в доски. Пират помоложе дергает цепь, проверяя надежность. В его глазах на мгновение мелькает жалость, прежде чем он отворачивается и поворачивает ключ.

— Мэтч, будь добрым малым, принеси леди ведро свежей воды, чтобы умыться, — командует его напарник.

— Есть, — отвечает Мэтч. Его взгляд на мгновение встречается с моим, прежде чем он поспешно уходит.

— В углу — ведро для нужд. — Напарник кивает на угол, где стоит емкость. Погодите, как я должна...? С закованными запястьями я не могу поднять подол платья. Он читает этот немой вопрос на моем лице, и в его бороде проскальзывает гаденькая ухмылка.

— Разберешься, — бросает он, пожимая плечами. И уходит, не добавив больше ни слова.

Ублюдок.

Я делаю глубокий вдох и шаркаю к стене напротив решетки, а затем позволяю себе сползти по ней вниз, пока не касаюсь холодного пола. Сгущается тьма, а вместе с ней приходит печаль. Я закрываю глаза и вслушиваюсь в шум воды, бьющейся о корпус, пытаясь найти в этом утешение. На мгновение мне почти удается ощутить гул стаи, взмахи хвостов в темной воде, голос матери, великий мне подняться на поверхность и глотнуть воздуха. Она любила меня, даже когда остальные шептались, что я «неправильная», что сирена, рожденная без хвоста, вовсе не должна была появиться на свет. В конце концов, они все равно бросили меня. Интересно, было ли всё это зря, обрету ли я когда-нибудь хвост, который будет рассекать течение так, как положено? Но я отказываюсь сгинуть в этом чреве из дерева и железа. Я всё еще здесь. И я сделаю так, чтобы это имело значение.