Это слово мне знакомо, хотя в последние годы корабли редко встречались на моем пути. После того как мать бросила меня и стало ясно, что она никогда не вернется, я взошла на борт первого же судна, до которого смогла добраться. Добрые рыбаки довезли меня вдоль побережья и в конце концов высадили у Аурелита. С тех пор я была заперта на этом острове. Столкнувшись с «Крысами», я поняла, как глупо было доверять первому встречному экипажу, и больше этой ошибки не совершала. Сегодня моя судьба, похоже, решила иначе.

Трюм послужит хорошим убежищем, особенно когда матросы вскоре заполнят палубу, готовя корабль к выходу. Не то чтобы у меня был иной выбор.

— Пожалуйста, покажи мне дорогу. И проследи, чтобы нас никто не увидел.

Он двигается, я следую за ним; наши босые ноги бесшумно ступают по мокрым доскам. Я продолжаю тихо гудеть ему прямо в ухо, чтобы он сохранял самообладание. Мы проходим мимо орудийных портов и направляемся к грот-мачте, где люк ведет вниз, в трюм. Он поднимает железное кольцо, и крышка поддается с тихим скрипом. Крутая лестница уходит в черноту.

— Быстрее, — торопит он, оглядываясь через плечо.

Я осторожно опускаюсь на ступени и начинаю спуск. Дважды нога скользит по отсыревшему дереву, чуть не заставляя меня полететь вниз. Внизу собирается густой воздух, тяжелый от запаха дегтя, канатов и чего-то сладкого — возможно, краденых фруктов. Паренек спускается следом и прикрывает люк, оставляя над нами лишь тонкую полоску света, прежде чем нас поглощает тьма.

Мы добираемся до орлоп-дека, где ряды гамаков тихо раскачиваются в такт движению корабля. Еще одна лестница ведет нас дальше, в сам трюм. Здесь запах становится еще тяжелее. Ящики, помеченные мелом, громоздятся до моего плеча и выше. Вода с шумом бьется о корпус, близко и размеренно, словно море прижалось ухом к дереву, чтобы прислушаться.

— Здесь, — говорит он и заводит меня за груду бочонков. Поверх балки наброшен рваный парус, образуя некое подобие шалаша. Это может сработать. Любому проходящему мимо пришлось бы очень постараться, чтобы заметить здесь кого-то.

— Спасибо, — шепчу я, одаривая его еще одной быстрой улыбкой. — Не думаю, что нас кто-то видел.

— Надеюсь на это, — отвечает он со слабой улыбкой, хотя голос его дрожит.

Я позволяю гулу стать теплее и меняю мелодию, придавая ей форму чего-то легкого, что мягко оседает у него в голове.

— Ты не видел меня, — говорю я ему. — Если кто-то спросит, палуба была пуста. Ты никогда не был здесь.

Его кадык дергается, когда он сглатывает.

— Палуба была пуста, — повторяет он. — Меня здесь никогда не было.

— А теперь иди, — говорю я, тщательно выбирая слова. — И не возвращайся, если нет крайней необходимости.

Он кивает, хотя его взгляд задерживается на мне еще на мгновение, словно он борется с магией. Затем он разворачивается и лезет наверх, и полоска света расширяется, а затем закрывается и исчезает вовсе, когда люк с щелчком встает на место.

Я остаюсь одна, слушая биение сердца корабля: скрип бревен в неритмичном такт, каждый глухой удар отдается по всему корпусу.

Скорчившись под парусом, я прижимаю колени к груди. Гул затихает, становясь не более чем призрачным вздохом. На языке всё еще чувствуется соль, а за глазами начинает нарастать тупая, пульсирующая боль. Мать никогда не учила меня ничему, кроме этого — одной ноте, чтобы склонить, и другой, чтобы успокоить. Никаких уроков о более глубоких песнях, на которые откликается море, или песнях, толкающих людей бросаться со скал. Неудачно, что и говорить.

Прежде чем я успеваю закрыть глаза, чтобы уснуть, по палубе начинают барабанить сапоги. Мужчины переговариваются, словно в спешке, и всё это время шторм, которым славится Море Корон, продолжает рокотать вдали вокруг острова. Я медленно сажусь, пытаясь разобрать, о чем они говорят.

— Всех наверх! — раздается голос сверху. Голос грубый, от него у меня по спине бегут мурашки. Только человек, наделенный властью, может отдавать такие приказы. Либо капитан, либо старпом. — Приготовиться к отходу.

— Готово к отходу! — отвечает матрос где-то у лееров.

— Отдать носовые! — командует капитан, его голос приближается.

— Носовые отданы!

— Отдать кормовые!

— Кормовые отданы, капитан!

— Травить носовой шпринг!

— Травлю!

— Стоп, — капитан говорит теперь тише. Команда замолкает, ожидая.

— Отдать шпринги!

— Шпринги отданы!

Канаты хлопают по воде, тяжелая веревка стонет под натяжением. Корпус отходит от свай, и корабль подо мной медленно подается. Я упираюсь ладонями в мокрые доски. Сердце бьется чаще, а мысли путаются.

Я была права. Они действительно покидают гавань. В этот шторм. Посреди ночи. Неужели они совсем безумны? И всё же, если они держат путь к другому острову — или другому морю — это может стать моим шансом. Что угодно лучше, чем Аурелит. Это может быть побег. А может — смерть, если меня найдут.

— Взять рифы на марселях! Отдать марсели! Выбирать шкоты! — лает голос сверху. Его тяжелые шаги останавливаются прямо над моей головой. Я не знаю, что означают эти команды, знаю лишь, что команда отвечает на них со скоростью, достойной восхищения.